— Ты купил машину ценой в две моих жизни. Ты приехал на ней сюда, к нам, чтобы похвастаться?
— Свет, ну ты-то хоть не начинай, — Павел попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я это для нас делаю!
— Для нас?
На кухне Петровых было душно. Старый холодильник «Бирюса» натужно гудел, и этот звук, казалось, ввинчивался прямо в череп Виктору Степановичу.
Он сидел, ссутулившись, уставившись в чашку с недопитым чаем, на поверхности которого образовалась тонкая пленка.
Напротив него, прижав к груди скомканный носовой платок, замерла Мария Ивановна.
— Витя, ну ты скажи ему, — прошептала она, кивнув в сторону закрытой двери в гостиную. — Он же сын. Он же не может просто так… мимо пройти.
Виктор Степанович поднял тяжелый взгляд. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая пашня, дернулось.
— А что я ему скажу, Маш? Пашка — мужик взрослый. Он этих машин перепродал столько, что я и цифр таких не знаю. Он живет в другом ритме. У него, видишь ли, бизнес.
— Какой бизнес, когда сестра угасает? — Голос Марии Ивановны сорвался на хрип. — Вчера врач звонил, из той клиники. Сказали, что если в течение месяца не внесем депозит, очередь сдвинется.
А Света… она же почти не ест. Ты видел ее руки? Просвечиваются уже.
В этот момент дверь скрипнула, и в кухню вошел Павел. Он выглядел чужим в этой обстановке: дорогой итальянский пиджак, идеально выглаженная рубашка, на запястье поблескивали тяжелые часы.
Он казался слишком крупным, слишком энергичным для этой тесной, пропахшей лекарствами и старыми обоями комнатки.
— Опять вы за свое? — Павел прошел к подоконнику, не садясь за стол. — Я же просил: дайте мне немного времени. Я решаю вопрос.
— Паш, сынок, — Мария Ивановна потянулась к нему рукой, но он словно невзначай отстранился, поправляя манжету. — Времени нет. Понимаешь?
Врачи говорят — счет на недели. Нам нужно три миллиона только на первый этап.
Мы с отцом дачу выставили на продажу, но кто ее сейчас купит за такие деньги? Глухомань же.
Павел нахмурился, достал смартфон и быстро что-то пролистал на экране. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска.
— Дача — это копейки, мам. Даже если продадите, этого не хватит даже на перелет и анализы.
Тут нужен системный подход. Я сейчас как раз в процессе одной крупной сделки.
Если все выгорит…
— Если выгорит? — Виктор Степанович вдруг ударил ладонью по столу, отчего ложки в стаканах звякнули. — Ты нам эти «если» уже полгода скармливаешь!
Света в прошлом месяце еще на ногах была, а сейчас до туалета дойти не может без одышки.
Ты же старший! Мы на тебя всю жизнь положили, образование тебе дали, в город вытолкнули.
— Пап, не начинай этот плач Ярославны, — резко перебил его Павел. — Я ценю все, что вы сделали.
Но бизнес — это не кошелек с наличностью, который лежит в тумбочке.
У меня все деньги в товаре, в обороте. Я не могу просто выдернуть кусок. Мне нужно подумать, посмотреть счета.
— О чем тут думать? — С порога раздался тихий, прерывистый голос.
В дверях стояла Света. Она опиралась плечом о косяк, пальцы ее судорожно сжимали края длинного махрового халата, который висел на ней, как на вешалке.
Темные круги под глазами делали ее лицо похожим на лик с иконы, только без святости — лишь с бесконечной, изматывающей болью.
— Светочка, зачем ты встала? — Мария Ивановна подскочила к дочери, пытаясь подхватить ее под локоть.
— Оставь, мам, — Света мягко отстранила мать. Она смотрела прямо на брата. — Паш, я все слышала. Я не хочу быть обузой.
Если тебе правда так сложно… если это разрушит твою жизнь… просто скажи прямо. Не надо «думать». Не надо «смотреть счета».
Павел отвел глаза. Он подошел к окну и уставился на серый двор, где на детской площадке скрипели качели.
— Свет, ты же знаешь, я сделаю все возможное. Но сейчас такой момент… рынок стоит.
Машины не продаются так быстро, как раньше. Чтобы вытащить крупную сумму, мне нужно закрыть одну позицию. Это риск, понимаешь?
— Риск — это когда ты не знаешь, проснешься ты завтра или нет, потому что легкие забиваются жидкостью, — тихо сказала Света. — А у тебя — просто цифры на экране.
— Не говори так, — Павел обернулся, его голос зазвучал жестче. — Я не сижу сложа руки. Я завтра же поеду к партнерам, попробую выбить аванс. Но обещаний давать не буду. Мне нужно все взвесить.
— Взвесить жизнь сестры на весах прибыли? — Виктор Степанович встал, его стул скрежетнул по линолеуму. — Ты посмотри на нее, бизнесмен! Она просит тебя. Не мы, она!
— Я видел, папа. Я все видел, — Павел схватил со стола ключи от своей старой машины. — Мне нужно ехать. Завтра или послезавтра наберу.
Он почти выбежал из квартиры, не оборачиваясь. В подъезде гулко хлопали двери, а на кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым, свистящим дыханием Светы.
Прошла неделя. Для семьи Петровых эти семь дней превратились в бесконечный кошмар ожидания.
Павел не звонил. На звонки матери он отвечал кратко: «Занят», «На встрече», «Перезвоню позже».
Виктор Степанович за это время осунулся еще сильнее, он целыми днями курил на балконе, глядя вдаль воспаленными глазами.
Света почти не выходила из своей комнаты. Она лежала, отвернувшись к стене, и слушала, как за окном шумит город, которому не было дела до ее беды.
В четверг вечером тишину двора разорвал мощный, басовитый рев двигателя. Это был не привычный дребезг старых «Жигулей» соседей и не натужный вой Пашкиного старого седана. Это был звук дорогого, породистого зверя.
Виктор Степанович, находившийся в это время на балконе, замер. К подъезду медленно, вальяжно подкатил огромный, иссиня-черный внедорожник.
Хром на решетке радиатора ослепительно сверкал в лучах заходящего солнца, широкие шины мягко шуршали по асфальту.
Машина выглядела как инопланетный корабль среди облезлых пятиэтажек.
Дверь открылась, и из салона вышел Павел. Он был в новом, еще более дорогом пальто, на лице — темные очки, которые он тут же сдвинул на лоб.
Он запер машину, и та отозвалась коротким, самодовольным писком сигнализации.
— Маша! — крикнул Виктор Степанович вглубь квартиры. — Маша, иди сюда! Посмотри, что творится!
Мария Ивановна выбежала на балкон, вытирая руки о фартук. Света, услышав крик отца, тоже медленно поднялась с кровати и, пошатываясь, дошла до окна в своей комнате.
Павел вошел в квартиру через пару минут. Он сиял. Его движения стали еще более уверенными, в глазах прыгали азартные искорки.
— Всем привет! — бодро крикнул он с порога, бросая ключи с эмблемой известного немецкого бренда на тумбочку в прихожей. — Ну что, видели обновку?
Зверь, а не машина! Пятьсот лошадей под капотом, салон — натуральная кожа, панорамная крыша.
Отец и мать стояли в коридоре, глядя на него как на сумасшедшего. Света медленно вышла из комнаты, держась за стену. Ее лицо было белее мела.
— Это что? — тихо спросил Виктор Степанович. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости.
— Это, папа, мой новый рабочий инструмент, — Павел, казалось, не замечал атмосферы в доме. — Я же говорил, что мне нужно имидж подтянуть.
Завтра важная встреча с инвестором, там на старье нельзя появляться. Эта машина — гарантия того, что со мной будут разговаривать как с равным. Это инвестиция!
— Инвестиция? — Мария Ивановна всплеснула руками. — Паша, ты что несешь? Мы неделю ждали твоего звонка! Мы думали, ты деньги на операцию ищешь, по банкам ходишь, у друзей занимаешь! А ты… ты купил это?
— Мам, ну ты не понимаешь в бизнесе, — Павел начал раздражаться. — Чтобы заработать большие деньги, нужно выглядеть на большие деньги.
Этот внедорожник поможет мне закрыть сделку на десятки миллионов. Из них я и оплачу Свете все: и операцию, и реабилитацию в лучшем центре.
Нужно просто немного подождать.
— Сколько ждать, Павел? — Света сделала шаг вперед. Она смотрела на него с такой смесью боли и отвращения, что он невольно отступил. — Месяц? Год?
Ты купил машину ценой в две моих жизни. Ты приехал на ней сюда, к нам, чтобы похвастаться?
— Свет, ну ты-то хоть не начинай, — Павел попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Это необходимость для бизнеса.
Если я сейчас не пущу пыль в глаза, контракт уйдет другим. И тогда у нас вообще ничего не будет. Понимаешь? Вообще ничего!
Я это для нас делаю!
— Для нас? — Виктор Степанович подошел к сыну вплотную. Он был ниже Павла, но сейчас казался огромным из-за той титанической злости, что исходила от него. — Ты купил себе игрушку, пока сестра кр..вью хар.кает.
Ты потратил деньги, которые могли бы спасти ее уже завтра. Ты ведь их не в кредит взял, а? Ты ведь наличку выложил?
Павел замялся на секунду, и этого было достаточно.
— Часть — наличными, часть — в лизинг на фирму, — буркнул он. — Но это не важно. Важен результат, который я получу завтра.
— Завтра может не наступить, …! — вдруг заорал отец, теряя самообладание. — Убирайся отсюда! Слышишь? Убирайся вместе со своим корытом блестящим!
— Папа, успокойся, тебе нельзя так нервничать, — Мария Ивановна попыталась схватить мужа за плечо, но тот стряхнул ее руку.
— Нет, Маша, пусть уходит! У него нет сердца, там вместо него калькулятор стоит! Сын называется…
Ты сестру похоронить решил ради статуса? Ради того, чтобы перед какими-то в.рами в пиджаках покрасоваться?
Павел стоял, побледнев от обиды. Он искренне не понимал, почему они не видят его гениального плана.
— Да вы… вы просто застряли в своем совке! — выкрикнул он, хватая ключи. — Вы не видите дальше своего носа!
Я приду через две недели с деньгами, и вы еще в ноги мне кланяться будете за то, что я рискнул и выиграл!
А сейчас — живите как хотите в своей нищете и злобе!
Он с грохотом захлопнул дверь.
Света стояла у окна и смотрела, как внизу Павел садится в свой роскошный внедорожник.
Она видела, как он с силой ударил по рулю, как резко сорвался с места.
— Это все, — прошептала она, и по ее щеке скатилась одинокая слеза. — Он отказался. Он просто выбрал железо вместо меня.
Мария Ивановна подошла к дочери и обняла ее за плечи. Они обе дрожали. Виктор Степанович стоял в прихожей, прислонившись лбом к холодной двери, и его плечи судорожно вздрагивали.
В этот вечер в квартире Петровых окончательно поселилось отчаяние.
Света вернулась в свою комнату. Она чувствовала, как внутри нее что-то окончательно оборвалось.
Дело было даже не в деньгах, хотя их отсутствие означало смерть. Дело было в том, что человек, с которым она когда-то делила игрушки, который защищал ее от задир во дворе, теперь смотрел на нее как на досадную помеху своему финансовому взлету.
Павел сидел в салоне своего нового внедорожника, вцепившись пальцами в кожаный руль.
Он смотрел в окно на серый фасад родительской многоэтажки и чувствовал, как внутри него все горит от несправедливости.
Он не был тем мон..стр…ом, которым его сейчас рисовало воображение матери и отца. Он просто не мог сказать им правду. Не сейчас.
Он достал из кармана телефон и набрал номер своего партнера, Аркадия. Тот ответил не сразу, заставив Павла понервничать.
— Да, Паш, на связи, — раздался в динамике вальяжный, уверенный голос.
— Аркадий, я все сделал. Машина у меня. Я выжал из оборотки все до копейки, даже в лизинг залез по уши. Ты понимаешь, что я сейчас на краю стою?
— Спокойно, друг мой, спокойно, — Аркадий, судя по звукам, прихлебывал что-то из чашки. — Машина — это твой пропуск.
Завтра на объекте будет Семен Алексеевич. Он человек старой закалки, для него если у тебя нет солидного авто, значит, ты мелкий перекуп, с которым не о чем говорить.
А нам нужно, чтобы он подписал договор на поставку всей спецтехники через твою фирму.
Ты хоть представляешь, какие там комиссионные?
— Я представляю, что моей сестре нужна операция, — Павел сорвался на крик, но тут же понизил голос, заметив проходящую мимо соседку. — Мне нужны эти деньги через две недели. Максимум.
— Будут тебе деньги, Паша. Даже больше, чем ты планировал. Сделка верная, товар уже на подходе, логистика отработана.
Ты главное не дергайся. И убери этот мандраж из голоса. Завтра ты должен выглядеть как человек, у которого миллионы в кармане — просто так, на семечки.
— Я надеюсь на тебя, Аркаш. Если что-то пойдет не так… я не знаю, что я с собой сделаю. Семья меня уже прокляла.
— Семья — это эмоции, — философски заметил Аркадий. — А бизнес — это расчет. Потерпи. Скоро ты привезешь им не просто обещания, а пачки денег. Они еще прощения просить будут. Все, до завтра. Будь в форме.
Павел отбросил телефон на пассажирское сиденье. Его трясло. Он вспомнил лицо Светы, ее глаза, полные слез и непонимания.
Ему хотелось выскочить из машины, взбежать на четвертый этаж, ворваться в квартиру и прокричать: «Д…раки! Я все это ради нее делаю! Чтобы не просто операцию оплатить, а чтобы она в лучшем реабилитационном центре в Альпах потом полгода жила!».
Но он знал своих родителей. Если они узнают, что он поставил последние деньги на кон в рискованной сделке, у Виктора Степановича случится инфаркт, а мать просто сойдет с ума от страха. Он решил молчать до конца. До победного конца.
Но он не учел одного — силы обиды.
Новый год, родня мужа и громкое заявление