— Лена, не делай такие глаза. Я уже сказала Зое, что они поживут у вас. Поезд у них в пятницу утром, так что освободи маленькую комнату и не устраивай цирк.
Елена стояла в дверях кухни с пакетом из «Пятёрочки» в руке. В пакете лежали яйца, гречка, дешёвый сыр по акции и куриные бёдра, которые она выбирала минут десять, потому что зарплата будет только через неделю. На плите остывала чужая кастрюля. На столе — её кружка с облезлой надписью «Не беси», из которой пила свекровь.
— Галина Петровна, повторите, пожалуйста, — сказала Елена. — Я хочу понять, у меня слух от усталости испортился или вы правда только что сообщили, что в мою квартиру въедут четыре человека.
— Не в твою, а в вашу, — свекровь поправила цепочку на шее. — И не «въедут», а временно остановятся. Не надо делать из нормальной семейной помощи высадку десанта.
— Семейная помощь — это когда спрашивают: «Лена, Дима, сможете ли вы?» А не когда хозяйка чьей-то чужой жизни сидит у меня на кухне, пьёт мой чай и командует, куда я уберу свой стол.
— Господи, какой пафос, — Галина Петровна усмехнулась. — Ты, может, ещё актрисой хотела быть? Я же по-человечески. Моя сестра Зоя переезжает из Коврова, муж у неё работу нашёл, дети в колледж поступают. Им надо перекантоваться месяца три. У вас трёшка. Вы вдвоём. Комнаты пустые.
— Комнаты не пустые. В одной кабинет Димы, он там работает по вечерам. В другой я храню документы и шью заказы. И вообще, даже если бы там стояли золотые унитазы без дела, это не значит, что туда можно заселять вашу родню.
— Зоя не «родня», а моя сестра. Твоя, между прочим, тоже теперь родня. Хотя ты за четыре года так и не поняла, что такое семья.
— Семья — это не бесплатная гостиница с правом переставлять кастрюли.
— Ах вот как? — Галина Петровна отставила кружку. — Значит, когда Дима твою ипотеку тянет, это семья. А когда моей сестре нужна крыша над головой, это гостиница?
Елена медленно поставила пакет на табурет. Яйца внутри глухо стукнули друг о друга.
— Дима тянет не мою ипотеку. Мы платим вместе. Я работаю, если вы забыли. Не сижу на подоконнике в шёлковом халате и не ем виноград.
— Работает она, — фыркнула свекровь. — Вечно уставшая, вечно занятая, дома бардак, ребёнка нет, муж питается чем попало. Сегодня в холодильнике один суп в банке и огурцы. Это что, нормальная жизнь?
— Это жизнь людей, которые приходят домой в восемь вечера и не ждут проверку из Роспотребнадзора в лице мамы мужа.
— Я мать. Я имею право переживать.
— Переживать — да. Открывать своим ключом нашу дверь и обещать нашу квартиру посторонним людям — нет.
— Ключ мне Дима дал.
— На случай аварии. Не на случай, когда вам скучно и хочется покопаться в нашем холодильнике.
— Не хамите мне, Елена.
— А вы не распоряжайтесь моим домом.
— Домом? — Галина Петровна прищурилась. — Ты что-то слишком быстро стала хозяйкой. До свадьбы у тебя была комната у матери в хрущёвке, а теперь прямо барыня на третьем этаже.
— Спасибо, что напомнили мою биографию. Я как раз без вашего отчёта забыла, откуда пришла.
— Я не про это.
— Конечно. Вы всегда «не про это». Вы просто мимоходом засовываете человеку под ребро ржавую спицу и удивляетесь, что он кривится.
— Слушай, девочка, — свекровь понизила голос. — Я тебе добра желаю. Ты сейчас упрёшься, Дима расстроится, родственники обидятся, и потом вся семья будет знать, что из-за тебя люди с детьми снимали угол за бешеные деньги.
— Пусть вся семья узнает ещё одну прекрасную новость: Галина Петровна не спросила владельцев квартиры, прежде чем раздать койко-места.
— Владельцев? — свекровь хмыкнула. — Ох, как заговорила. Прямо юрист.
— Не юрист. Просто человек, который не хочет проснуться утром и обнаружить в ванной чужого подростка с колонкой, в коридоре чемоданы, а на кухне вашего зятя в майке.
— Федя нормальный мужик.
— Я не сомневаюсь. Но нормальный мужик не должен жить у меня в квартире только потому, что вы его мысленно сюда прописали.
В прихожей щёлкнул замок. Дима вошёл с мокрыми от снега ботинками, с красным носом и пакетом корма для кота. Кота у них не было; корм он покупал для уличной кошки у подъезда, потому что Лена однажды сказала, что та похожа на их участковую бухгалтершу.
— Что у нас? — Дима застыл между коридором и кухней. — Мам, ты почему здесь?
— Вот, сынок, пришла поговорить по делу, — тут же сказала Галина Петровна. — А твоя жена встретила меня как судебного пристава.
— Потому что ты принесла решение суда без суда, — сказала Лена. — Дима, твоя мама пообещала своей сестре, что вся их семья поживёт у нас три месяца. Послезавтра. Нас никто не спрашивал.
Дима медленно поставил пакет с кормом на пол.
— Мам, это правда?
— Не начинай и ты, — устало сказала свекровь. — Да, сказала. Потому что знала, что нормальные люди не откажут. У вас две свободные комнаты. Зоя с Фёдором в одной, мальчишки в другой. Вы как жили, так и будете жить.
— Мам, ты серьёзно?
— Абсолютно. А что такого? В девяностые мы в одной комнате впятером жили, и никто не умер. Сейчас все нежные стали. Им личное пространство подавай. Личное пространство — это когда у тебя совесть есть, вот где пространство.
— Мам, ты не могла обещать нашу квартиру без нас.
— «Нашу, нашу»… — передразнила она. — Дима, я тебя одна подняла. Я на рынке стояла зимой, чтобы ты в нормальных ботинках ходил. Я у стоматолога без анестезии лечилась, потому что деньги на твой институт откладывала. И теперь я должна просить разрешения помочь родной сестре?
— Да, — сказал Дима. — Именно так. Потому что это не твоя квартира.
Галина Петровна моргнула. Лена тоже посмотрела на мужа — не потому, что удивилась смыслу, а потому, что впервые услышала эту фразу от него без кашля, без «ну, мам», без попытки всем понравиться.
— Что ты сказал? — тихо спросила свекровь.
— Я сказал: это не твоя квартира. И решения здесь принимаем мы с Леной.
— То есть я чужая.
— Нет. Ты моя мать. Но мать — это не должность генерального директора моей жизни.
— Красиво заговорил. Это она научила?
— Нет, мам. Это жизнь научила. И немного твои воскресные визиты с ревизией бельевого шкафа.
— Я хотела как лучше.
— Ты всегда хочешь как лучше, а выходит так, что Лена потом неделю пьёт валерьянку, я между вами бегаю, а ты говоришь, что все неблагодарные.
— Потому что вы и есть неблагодарные! — голос Галины Петровны сорвался. — Я не себе прошу! Не себе! Люди с детьми едут в чужой город. У них каждая копейка на счету. Зоя мне плакала в трубку, что риелторы дерут три шкуры. А я сказала: «Не бойся, сестра, мой Димка не бросит». И что теперь? Я должна ей позвонить и сказать: «Прости, жена моего сына считает тебя посторонней тёткой»?
— Позвони и скажи правду, — ответила Лена. — Что ты решила за нас, а мы отказались.
— Лена, — Дима повернулся к жене, — я сам позвоню тёте Зое. Объясню спокойно.
— Никуда ты не позвонишь! — свекровь ударила ладонью по столу. — Я сама всё устроила, сама и разберусь. Только знайте: после этого ко мне с просьбами не ходите.
— Мам, когда мы к тебе ходили с просьбами? — Дима устало потёр лицо. — Мы даже ремонт делали без тебя, потому что ты два месяца говорила, что серый линолеум — цвет больничной тоски.
— Он и есть цвет тоски.
— Это неважно.
— Очень даже важно. У вас тут всё как в офисе: серое, белое, коробки, ноутбуки, никакого тепла. Я прихожу — у вас тишина, как в морге. Даже ребёнка нет, чтобы дом ожил.
— Вот опять, — Лена усмехнулась. — Мы начали с вашей сестры, а пришли к моей матке. Маршрут привычный, без пробок.
— Не смей так разговаривать!
— А вы не смейте лезть туда, куда вас не зовут.
— Дима, ты слышишь, как она со мной говорит?
— Слышу. И слышу, как ты с ней говоришь.
— Значит, ты выбираешь её?
— Я выбираю нашу семью.
— А я кто?
— Ты мама. Но моя семья теперь здесь. С Леной. В этой квартире. С нашими правилами.
Галина Петровна смотрела на сына так, будто он на её глазах подписал дарственную на почку постороннему человеку.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Очень хорошо. Живите. Сами. Без матери. Только когда тебя, Дима, эта твоя самостоятельность придавит, не звони мне ночью. Я тоже научусь личному пространству.
— Мам, не надо драматизировать.
— Я драматизирую? Это ты меня из дома сына выгоняешь!
— Никто тебя не выгоняет. Мы говорим: нельзя заселять к нам людей без нашего согласия.
— Всё ясно.
Она резко взяла сумку, но ремешок зацепился за спинку стула. Свекровь дёрнула, стул скрипнул, кружка подпрыгнула, чай пролился на клеёнку. Лена машинально схватила тряпку.
— Оставь, — бросила Галина Петровна. — Не утруждайся. А то ещё потом скажешь, что из-за меня пол мыла.
— Я и так скажу, если придётся, — тихо ответила Лена.
Дверь хлопнула так, что в коридоре дрогнуло зеркало.
— Прости, — сказал Дима после паузы. — Я должен был раньше поставить границы.
— Должен был, — сказала Лена. — Но лучше поздно, чем когда в моей ванной уже бреется Федя.
— Не шути. Я сам в шоке.
— Я не шучу. Я сейчас представила его бритву рядом с моей зубной щёткой и чуть не стала вдовой.
Дима сел на табурет, опустил голову.
— Она теперь всем позвонит.
— Конечно. Начнёт с Зои, потом пойдёт по списку: тётя Рая, двоюродная Люба, соседка Нина Степановна, которая знает нашу жизнь лучше налоговой. К вечеру я буду ведьмой, ты — подкаблучником, а наша квартира — дворцом, где злые люди не пустили сирот под люстру.
— У них не сироты, а двое здоровых парней по семнадцать.
— Тем более. Сироты с усами звучат ещё трагичнее.
Дима попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Я завтра поговорю с мамой спокойно.
— Сегодня не надо. И завтра, может, тоже. Пусть она хотя бы ночь поживёт с мыслью, что мир не рухнул от нашего «нет».
— Лена, я правда на твоей стороне.
— Я услышала. Впервые не как обещание после скандала, а как действие. Это важно.
На следующий день телефон Димы вибрировал с восьми утра. Сначала Галина Петровна писала коротко: «Позвони». Потом длиннее: «Ты разбил мне сердце». Потом совсем литературно: «Я поняла, что вычеркнута из жизни единственного сына». К обеду подключились родственники.
— Тётя Рая написала, — сказал Дима вечером, читая с экрана. — «Мать надо уважать, жен может быть много, а мать одна».
— Ответь: «И квартир много, но ключ от нашей один, и тот заберём», — сказала Лена, помешивая гречку.
— Лена.
— Что? Я же не отправляю. Я культурно киплю внутри.
— Дядя Слава звонил.
— Тот, который двадцать лет не разговаривает с сыном из-за гаража?
— Он самый.
— Прекрасный эксперт по семейным отношениям. Надо было записать его консультацию и продавать на курсах «Как разрушить всё, но с достоинством».
Дима положил телефон экраном вниз.
— Я поговорил с тётей Зоей.
— И?
— Она была удивлена. Сказала, что мама уверяла: мы сами предложили. Что ты, мол, очень рада, потому что тебе всё равно скучно дома без детей.
Лена перестала мешать.
— Скучно?
— Да.
— То есть я не просто жадная стерва. Я ещё и радушная хозяйка, которая ждёт чужих подростков, чтобы перестать тухнуть в своей бездетности.
— Примерно.
— Дима, у твоей мамы талант. Она могла бы в рекламе работать. Продать чужую квартиру вместе с чужими эмоциями — это высший пилотаж.
— Я сказал Зое, что мы не можем их принять. Предложил помочь с поиском съёмной квартиры и дать двадцать тысяч на залог.
— Ты предложил деньги?
— Да. Мне неудобно, что мама их подвела.
— Их подвела твоя мама, а не ты.
— Понимаю. Но люди уже едут. И дети не виноваты.
Лена посмотрела на мужа. В нём не было привычного жалкого «ну давай потерпим ради мамы». Было другое: желание помочь, не отдавая ключи от собственного дома. И это, как ни странно, её успокоило.
— Хорошо, — сказала она. — Двадцать тысяч дадим. Но только напрямую Зое. Не через твою маму.
— Конечно.
— И ещё. Завтра поменяем замок.
Дима поднял глаза.
— Думаешь, надо?
— Я думаю, что ключ «на случай аварии» превратился в пропуск в нашу жизнь. Авария у нас уже случилась. Пора чинить.
— Мама обидится.
— Она уже обиделась. Пусть обижается на новый цилиндр, ему всё равно.
Через два дня замок поменяли. Мастер в грязной куртке пришёл в семь вечера, долго сопел, уронил отвёртку и сказал: «У вас тут личинки дешёвые стояли, такие любой школьник откроет». Лена хотела ответить, что у них школьников как раз собирались заселить, но промолчала.
Галина Петровна узнала про замок через неделю. Видимо, пришла в их отсутствие с очередной миссией добра и не смогла попасть внутрь.
Вечером Диме пришло сообщение: «Ты поменял замок от родной матери. Поздравляю. Дальше фамилию поменяй».
— Ответишь? — спросила Лена.
— Нет. Не сейчас.
— Правильно. Пусть пишет второй том.
Второй том пришёл через десять минут: «Я вырастила чужого человека».
Дима долго смотрел на экран.
— Больно? — тихо спросила Лена.
— Да. Но знаешь, что странно? Раньше я бы уже сорвался, побежал к ней, извинялся. А сейчас понимаю: она специально бьёт туда, где я мягкий.
— Она знает карту местности. Сама рисовала.
— Я не хочу её терять.
— И не надо. Но можно не терять мать и при этом не отдавать ей руль.
— Ты умная, когда злая.
— Я всегда умная. Просто злая — громче.
Они продержались почти месяц. Галина Петровна не приходила, но писала Диме по расписанию: утром — про давление, днём — про неблагодарность, вечером — фотографии таблеток. Лена не вмешивалась. Она видела, как Дима учится отвечать коротко: «Вызови врача», «Я занят», «Поговорим, когда ты будешь готова без обвинений». Каждое такое сообщение давалось ему так, будто он сдавал кровь без иглы — через кожу.
Потом свекровь пригласила их на ужин.
— Не нравится мне это, — сказала Лена, застёгивая пальто. — Слишком мирно. Как перед проверкой пожарной сигнализации.
— Может, она устала ругаться.
— Твоя мама? У неё ругань — возобновляемый ресурс.
— Давай попробуем. Если начнётся цирк, уйдём.
— Только без «ну посидим ещё пять минут». В прошлый раз пять минут превратились в лекцию о том, что женщины после тридцати становятся капризными, потому что гормоны скучают.
— Обещаю.
Галина Петровна встретила их в своей однушке на окраине. В коридоре пахло жареным луком, дешёвым освежителем и влажными валенками с балкона. На столе стояли салат с крабовыми палочками, курица в майонезе, картошка, нарезанная селёдка и банка огурцов. Всё как на поминки, только без портрета.
— Проходите, — сказала свекровь. — Руки мойте. Лена, полотенце чистое, не бойся.
— Я не боялась полотенца, Галина Петровна.
— Ну мало ли. Ты теперь у нас человек границ.
Дима взглянул на мать.
— Мам.
— Всё, молчу. Садитесь.
Первые двадцать минут они ели почти нормально. Галина Петровна спрашивала Диму о работе, Лена отвечала про свой отдел, свекровь даже сказала: «Ну молодец», когда узнала про премию. Но у Лены было ощущение, что под скатертью лежит не клеёнка, а мина.
Мина щёлкнула после чая.
— Я хотела извиниться, — сказала Галина Петровна, глядя в блюдце. — Наверное, я действительно поторопилась с Зоей.
Дима напрягся.
— Мам, спасибо. Это важно.
— Я просто испугалась за сестру. Она у меня одна. И мне казалось, что если я не помогу, то кто? Я привыкла всё решать сама. После развода иначе нельзя было. Муж ушёл, ребёнок маленький, денег нет. Если бы я тогда спрашивала у жизни разрешения, мы бы с тобой, Дима, под забором сидели.
— Я понимаю, — сказал Дима. — Но сейчас мы взрослые. И ты не одна против мира.
— Знаю. Только привычка — она как старая кастрюля: вся кривая, но выбросить жалко.
Лена молчала. Извинение звучало почти живым. Не театральным, не с ядом. Почти.
— Лена, — свекровь повернулась к ней, — я была резка. И про детей зря говорила. Это ваше дело.
Лена осторожно поставила чашку.
— Спасибо. Я это ценю.
— Я правда не хотела тебя унизить.
— Хотели или нет — получалось регулярно.
— Знаю, — неожиданно сказала Галина Петровна. — Я видела. Просто останавливаться не умела. Когда сын женился, у меня будто табуретку из-под ног выбили. Я всю жизнь была ему нужна. А потом появилась ты, и оказалось, что он может купить шторы без моего мнения.
— Шторы мы купили ужасные, — сказал Дима. — Тут ты была права.
— Конечно, права. Они как в регистратуре.
Лена впервые за вечер улыбнулась.
— Мы их уже сняли.
— Видела бы раньше — сказала бы спасибо.
На кухне стало тише. Соседи сверху что-то двигали, за окном во дворе кто-то ругался из-за парковки. Обычная российская симфония: табурет по потолку, сигнализация, мужик в тапках кричит «Я на пять минут!».
— Я хочу попробовать нормально, — сказала Галина Петровна. — Без ключей, без проверок, без этих моих… заходов. Но вы тоже поймите: мне трудно быть просто гостем у сына.
— А нам трудно жить в квартире, где в любой момент может появиться комиссия по качеству супа, — ответила Лена.
— Ладно. Суп больше проверять не буду.
— И шкафы.
— И шкафы.
— И холодильник.
— А если там колбаса испортилась?
— Значит, мы героически умрём взрослыми людьми.
Галина Петровна фыркнула. Почти засмеялась.
Дима выдохнул. Видно было, как он рад этой хрупкой передышке. Лена тоже хотела поверить, что всё можно склеить. Не в прежний гладкий сервиз, а хотя бы в чашку без дырки.
Когда они уже одевались, в дверь позвонили.
— Кого это несёт? — Галина Петровна нахмурилась. — Я никого не жду.
На пороге стояла Зоя — невысокая женщина с усталым лицом, в пуховике, застёгнутом криво. Рядом с ней переминался парень лет семнадцати с рюкзаком. Не двое подростков, не муж Федя, не табор с чемоданами. Один парень. И глаза у Зои были такие, будто она ехала сюда не из Коврова, а с войны.
— Галя, поговорить надо, — сказала Зоя. — При всех, раз уж они тут.
Галина Петровна побледнела.
— Зоя, потом.
— Нет, не потом. Потом ты опять всё красиво разложишь, как селёдку на тарелке.
Дима шагнул вперёд.
— Тёть Зой, что случилось?
Зоя посмотрела на него, потом на Лену.
— Ничего страшнее вашего семейного театра. Я квартиру сняла, как договаривались. Спасибо вам за деньги, без них бы не потянула. Только вот выяснилось, что ваша мама не совсем из-за меня всё это затеяла.
— Зоя, замолчи, — резко сказала Галина Петровна.
— Ага, сейчас. Я молчала, когда ты мне врала, что дети у Лены с Димой «поживут с радостью». Молчала, когда ты просила не звонить им, потому что «Лена нервная, лучше не тревожить». Но теперь хватит.
Лена почувствовала, как внутри похолодело.
— О чём вы? — спросила она.
Зоя сняла шапку, сжала её в руках.
— Галя хотела, чтобы мы пожили у вас не три месяца. Она просила меня прописать к вам моего старшего временно. Для колледжа, для льгот, для военкомата — она сама путалась. А ещё говорила, что если мы поживём, то вам станет «тесно и неудобно», и Дима быстрее согласится продать вашу трёшку и купить две однушки: вам маленькую, ей рядом. Чтобы, значит, всем удобно.
Дима медленно повернулся к матери.
— Мам?
— Это неправда, — сказала Галина Петровна, но голос у неё был пустой.
— Правда, — сказал парень у двери. — Баб Галя говорила маме по телефону. Я слышал. Сказала: «Надо их сдвинуть с места, а то она вцепилась в квартиру, как клещ». Простите. Я не хотел лезть.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как в ванной капает кран.
— Мам, — Дима говорил очень ровно, и от этого было страшнее, чем от крика, — ты хотела подселить к нам людей, чтобы выдавить нас из квартиры?
— Я хотела как лучше! — сорвалась Галина Петровна. — Я старею, Дима! Я одна! У меня давление, ноги, пенсия смешная. Ты живёшь на другом конце города, приезжаешь раз в неделю на час, и то с лицом мученика. Я думала, если вы поймёте, что трёшка вам велика и хлопотна, мы решим вопрос по-человечески. Продадите, купите себе двушку или однушку, мне рядом. Я бы помогала, я бы готовила, я бы была рядом!
— То есть ты решила сломать нам жизнь, чтобы тебе было ближе ходить с кастрюлей?
— Не утрируй!
— Это не утрирование. Это краткое содержание.
— А ты обо мне подумал? — свекровь заплакала зло, беззащитно и некрасиво. — Ты вообще хоть раз подумал, как я вечерами сижу? Телевизор орёт, соседи ругаются, телефон молчит. Я тебя растила, а теперь должна записываться на приём к собственной семье!
— Надо было сказать: «Мне одиноко», — тихо ответил Дима. — А не устраивать операцию по захвату квартиры.
— Я не умею просить.
— Зато умеешь давить, врать и использовать Зою с её сыном.
Зоя устало кивнула.
— Галя, я тебя люблю, но ты меня тоже втянула. Ты мне сказала, что всё согласовано. Я с работы уволилась, детей сорвала, Федя там с начальником договорился. А потом оказалось, что я еду в чужой дом, где меня никто не ждёт. Я две ночи не спала. Стыдно было так, будто я сама к ним в шкаф залезла.
Галина Петровна вытерла лицо салфеткой.
— Я испугалась. Понимаете? Я испугалась, что останусь совсем одна.
Лена долго молчала. Ей хотелось сказать что-то острое, ударить точно, чтобы свекровь наконец почувствовала, каково это — когда тебя используют как мебель. Но перед ней сидела не победительница, не кукловод, а пожилая женщина с размазанной тушью и обиженной гордостью. Жалость была неприятной, как мокрый снег за воротником.
— Галина Петровна, — сказала Лена, — одиночество не даёт вам права превращать нас в заложников.
— Я знаю, — прошептала та.
— Нет, не знаете. Знать — это когда в следующий раз вы не врёте. Когда звоните и говорите: «Мне плохо, приезжайте». Мы можем приехать. Мы можем помочь с врачом, с продуктами, с ремонтом крана. Мы можем иногда ужинать вместе. Но жить под вашим управлением мы не будем.
— А если я правда заболею?
— Тогда будем решать. Не на шантаже. Не через «я умираю», когда у вас просто батарейки в пульте сели.
Дима посмотрел на Лену с благодарностью и болью одновременно.
— Мам, — сказал он, — я не бросаю тебя. Но сегодня ты перешла такую черту, после которой прежнего доверия нет. Я буду помогать. Но ключей не будет. Решений за нас не будет. И разговоров с родственниками от нашего имени не будет.
— Я поняла, — сказала Галина Петровна.
— Не просто пойми. Запомни.
Зоя вздохнула.
— А мы пойдём. Нам ещё до съёмной ехать. Галя, я завтра зайду, если хочешь. Но только без интриг. Мне своих хватает.
Парень неловко кивнул Лене и Диме.
— Простите. Мы правда не знали.
— Вы тут ни при чём, — сказала Лена. — Удачи с колледжем.
— Спасибо.
Когда дверь за Зоей закрылась, Галина Петровна вдруг села на табурет, как будто из неё вынули спицу.
— Я думала, если всё подтолкнуть, получится правильно, — сказала она. — А получилось, что я всех потеряла.
— Не потеряли, — ответил Дима. — Но теперь придётся учиться говорить прямо.
— В моём возрасте уже не учатся.
— Учатся, мам. Просто медленнее и с большим количеством обид.
Лена застегнула пальто.
— Мы поедем домой. Сегодня хватит.
— Лена, — свекровь подняла глаза. — Я не прошу простить сразу. Я понимаю, что натворила. Просто… спасибо, что сказала про «приехать». Я думала, вы только отгородиться хотите.
— Мы хотим жить спокойно. Это не то же самое, что вычеркнуть вас.
— Я попробую.
— Попробуйте. Только без спектаклей. У нас абонемент на драму закончился.
Галина Петровна неожиданно усмехнулась сквозь слёзы.
— Я всё-таки была права: язык у тебя злой.
— Зато честный.
— Это да.
На улице было сыро, фонари расплывались в лужах, у подъезда кто-то оставил пакет с мусором, и из него торчала коробка от торта. Праздник, как обычно, закончился бытовухой.
В машине Дима долго молчал, потом сказал:
— Я злюсь. И мне её жалко. И себя жалко. И тебя. И даже Федю, которого я уже успел возненавидеть заочно.
— Федя сегодня вообще главный невидимый страдалец.
— Как ты?
— Я? — Лена посмотрела в окно. — Устала. Но знаешь, странно: мне стало легче.
— После такого?
— Да. Потому что раньше я думала, она меня просто не любит. А теперь вижу: она боится. Это не оправдание. Но это объясняет, почему она как бульдозер. Бульдозер тоже, наверное, думает, что ровняет дорогу, а не сносит чужой сарай.
Дима взял её за руку.
— Спасибо, что не добила её там.
— Я хотела. Очень. У меня даже фразы были красивые.
— Какие?
— Не скажу. Приберегу на семейные праздники.
Он впервые за весь вечер засмеялся.
Дома их встретила тишина. Своя. Не стерильная, не пустая — просто такая, где никто не переставляет чашки, не проверяет суп и не решает за тебя, сколько людей поместится в твоей жизни.
Лена сняла ботинки, прошла на кухню и увидела на столе пакет гречки, который так и остался с того вечера. Она взяла его, пересыпала крупу в банку и сказала:
— Завтра купим нормальный чай. А то гости теперь будут по записи, надо соответствовать.
— Гости? — Дима удивился.
— Ну да. Твоя мама когда-нибудь придёт. Уже не как комендант, а как гость. Надо же дать человеку шанс провалить экзамен по новым правилам.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Только сначала пусть месяц потренируется звонить перед визитом.
Дима обнял её со спины.
— Мы справимся?
— С твоей мамой? Не знаю. С нами — да.
За окном проехала снегоуборочная машина, хотя снег почти растаял. Лена хмыкнула: в этой стране даже технику иногда выпускают не вовремя, но с большим чувством долга. Она подумала, что семья — примерно то же самое. Все приезжают не тогда, путают адреса, скребут по асфальту железом, поднимают грязь. И всё же иногда после этого становится чище.
Не идеально. Не красиво. Просто можно пройти и не поскользнуться.
Добавь моей маме к пенсии, ты ж не жадная — выдала свекровь. — Хватит ныть, у меня свои расходы и я не обязана тянуть чужую семью