Тамара держала под краном банку из-под огурцов и отковыривала ногтем этикетку. Этикетка не шла, размокала слоями. За спиной Игорь дочитал что-то в телефоне и сказал в стол:
— Ну вот что. Я подумал. Это надо убирать.
Она не обернулась. Подставила банку под струю, смотрела, как вода переливается через край.
— Тома. Ты слышишь меня вообще.
— Слышу.
— Тебе сорок четыре. Какой ребёнок. Это же стыдно даже.
Она закрутила кран. Поставила банку донышком вверх на полотенце. Руки были мокрые, и она вытерла их о халат — старый, байковый, в мелкий цветочек, мамин ещё.
В то утро врач в женской консультации, молоденькая, в очках, долго смотрела на УЗИ и потом сказала осторожно, будто извиняясь: «Тамара Сергеевна, это не климакс. Это двенадцать недель». И Тамара сидела на кушетке, держала бумажку с заключением и не знала, плакать ей или смеяться. Тридцать лет ждала и не дождалась. А тут.
Игорю сказала вечером. Думала — обрадуется. Он же сам когда-то, в первые годы, всё спрашивал: ну когда, Том, когда уже. Потом перестал спрашивать. Потом они вообще про это перестали говорить.
— Я не подписывался на вторую смену, — сказал он теперь. — Слышишь? Мне пятьдесят два. Я хочу пожить для себя наконец. А ты мне — пелёнки.
Так было и раньше. По мелочи. «Тебе уже не двадцать, что ты как девочка». «Ну куда ты в этом платье, Том, отцвело уже». Она привыкла. Мама всю жизнь говорила: муж — это надолго, под него подстраиваются. Тамара и подстраивалась. Двадцать один год подстраивалась.
— Игорь. Это ребёнок. Наш.
— Это твоё решение будет. Я умываю руки.
Он встал, ушёл в комнату, включил телевизор. Через стенку — футбол, комментатор, рёв трибун.
Тамара осталась на кухне. Сняла полотенце, перевернула банку. Внутри было сухо. Поставила её в шкафчик, к остальным.
Сначала она думала — отойдёт. Перебесится, как бывало. Игорь умел дуться, потом приходил с примирительной мордой, ставил чайник, говорил «ну ладно тебе». Она ждала. Гладила его рубашки, варила борщ, ходила на учёт в консультацию одна.
Он не отошёл.
Через две недели сказал за ужином, спокойно, будто про погоду:
— Я тут с юристом поговорил. Будем разводиться. По-человечески, без скандалов. Вещи поделим, и ладно.
Тамара положила вилку. Живот ещё не было видно, но она уже клала руку на него, машинально, под столом.
— По-человечески, — повторила она.
— Ну да. Чего нам делить-то. Квартира — пополам, я свою долю продам, тебе деньги нужны будут с… с этим всем.
«С этим всем». Не «с ребёнком». С этим всем.
Делить начали через месяц. И вот тут она увидела его настоящего — не в большом, в мелочи. Игорь приходил с тетрадкой. В тетрадке — список. Телевизор он купил, значит, его. Микроволновку дарила его сестра — его. Кофемашину брали вместе, но он настаивал чек посмотреть, кто картой платил.
— Кофемашина, Том. Я картой платил, по выписке видно.
— Игорь. Я на восьмом месяце.
— Ну при чём тут месяц. Кофемашину-то ты не пьёшь, тебе кофе нельзя сейчас.
Он стоял в дверях кухни, в куртке, готовый увозить эту кофемашину к матери. Тамара смотрела на него и думала: двадцать один год. Я гладила твои рубашки двадцать один год.
— Забирай, — сказала она.
Он забрал. И микроволновку забрал, и телевизор. Оставил ей старый чайник со свистком и табуретку, которую сам не хотел тащить.
Соседка Нина Петровна с пятого, узнав, всплеснула руками в подъезде:
— Тома, да ты что! Куда тебе одной-то с дитём? Кто тебя кормить будет? Беги за ним, мирись, пока не поздно. Мужик-то, он мужик.
Нина Петровна тридцать лет в ЗАГСе отработала, на Авиамоторной, людей расписывала и разводила, всё про это знала. И теперь смотрела на Тамару поверх очков, жалостливо.
— Ничего, Нина Петровна, — сказала Тамара. — Прокормлю.
— Гордая ты. А гордость, она знаешь… в кашу не покрошишь.
Развели их в сентябре. Тамара была уже совсем тяжёлая, ходила медленно. В коридоре у мирового судьи на Сходненской сидела на лавке, держала папку с документами на животе, как на полочке. Игорь пришёл с матерью. Мать его, Зоя Васильевна, всю дорогу что-то шептала ему на ухо.
Когда выходили, Зоя Васильевна не выдержала, повернулась к Тамаре:
— Сама виновата. Не доглядела за мужиком, вот он и устал. В наше время бабы держали семью, а вы…
Тамара встала с лавки. Тяжело, опираясь на стену.
— Зоя Васильевна. Я вашего сына двадцать один год держала. Он просто наконец заметил, что у меня руки заняты.
И пошла. Медленно, к лифту.
Дома достала из шкафа коробку. В коробке — то немногое, что осталось для ребёнка. Соседка снизу, Лариса, отдала коляску — старую, но крепкую, своя выросла. Из вещей — пелёнки, распашонки с рук, с Авито, по триста рублей за пакет. И слон. Жёлтый, вязаный, кривоватый. Его связала Нина Петровна — пришла однажды вечером, сунула в руки, буркнула «на, чего уж теперь» и ушла, не дожидаясь спасибо. Слон был с одним ухом больше другого. Тамара поставила его на подоконник в комнате, где будет стоять кроватка.
Родила в ноябре. Девочку. Назвала Аней — просто, без выдумок, как маму звали.
Первые месяцы слиплись в один долгий день без сна. Аня плакала ночами, Тамара носила её по комнате, качала, пела что попало — то «Спят усталые игрушки», то рекламную песенку, которая привязалась. Утром варила кашу одной рукой: левой держала Аню, правой мешала в кастрюльке, чтоб не пригорело. Молоко убегало, она не успевала.
Денег было мало. Свою долю за квартиру Игорь так и не выкупил — то ли передумал, то ли мать отговорила. Жили на декретные и на то, что Тамара успела отложить за годы — она работала в библиотеке, в районной, на Ереванской. Зарплата чуть больше тридцати. Не разгуляешься.
Брала надомную работу — оцифровывала каталоги, печатала по ночам, когда Аня спала. Глаза слипались. Иногда засыпала прямо за столом, лбом в клавиатуру, и просыпалась от того, что на экране тысяча букв «п».
Нина Петровна приходила. Сидела с Аней, пока Тамара бегала в «Пятёрочку» или досыпала час. Приносила то банку супа, то связанную кофточку.
— Ну как ты, гордая? — спрашивала.
— Живу, Нина Петровна.
— Живёшь. — Нина Петровна качала Аню, смотрела в окно. — А я ведь тебе тогда дура сказала: беги мирись. Прости старую. Насмотрелась я за тридцать лет, как бабы за таких держатся. Думала, и тебе так надо.
— Не надо, — сказала Тамара.
— Вижу теперь, что не надо.
Жёлтый слон переехал с подоконника в кроватку. Аня хватала его за большое ухо, тянула в рот. Тамара отбирала, слон отправлялся в стирку, сох на батарее, возвращался.
Игорь не звонил. Ни разу. Алименты приходили — копейки, он, видать, зарплату на бумаге занизил. Тамара пока не судилась. Не до того было.
Узнала она случайно. В апреле, в очереди в детской поликлинике на Ереванской. Сидела с Аней, ждала педиатра. Впереди две женщины разговаривали, одна другой:
— …а Игорь-то, помнишь, с третьего? Женился. На молодой, на Свете этой, из бухгалтерии. И ребёночка ждут уже. Он прям расцвёл, говорят.
— Да ну? Ему ж под шестьдесят.
— Пятьдесят три. Бегает теперь с пузом её, коляски выбирает. Вторая молодость.
Тамара сидела, держала Аню на коленях. Аня тянула жёлтого слона к её лицу, гулила.
Вторая смена. Он не хотел вторую смену. Сбежал от пелёнок. И теперь выбирает коляски. Для другой.
Тамара не заплакала. Поправила Ане шапочку, прижала к себе.
— Орлова! — крикнула медсестра из кабинета.
— Идём, Анют, — сказала Тамара. — Идём, нас зовут.
Встала и пошла. Слона несла Аня, в кулачке, за ухо.
Он пришёл в октябре. Аня уже ходила, держась за диван, говорила «ма» и «дай». Слон был затаскан до серости, но любим.
Звонок в дверь. Тамара открыла. На пороге — Игорь. Постаревший, обрюзгший, под глазами мешки. Куртка та же, что год назад уносил кофемашину.
— Привет, Том.
Она молчала.
— Можно зайти? Я ненадолго.
Она отступила, пропустила. Не из радости — просто на лестнице холодно, а из квартиры тянуло теплом и кашей.
Игорь зашёл в комнату. Увидел Аню. Аня посмотрела на него — чужой дядя — и спряталась за мамину ногу, выставив слона как щит.
— Это она, да, — сказал Игорь тихо. — Большая уже.
— Ты зачем пришёл, Игорь.
Он сел на диван, не спросясь. Помолчал. Потом начал — заготовленно, видно было, что репетировал:
— Том. Я дурак был. Я понял. Это же родство, кровь, семья — куда от этого денешься. Я ошибся тогда, погорячился. Давай начнём сначала. Я буду помогать, я изменился.
Тамара стояла у окна, скрестив руки.
— А Света? А ваш ребёнок?
Он дёрнулся. Не ждал, что она знает.
— Ну… так получилось. Не сложилось у нас.
— Не сложилось.
— Свет, она… — он запнулся, потёр лицо ладонью. — Там тяжело, Том. Там я постоянно должен. То коляску дорогую, то ей шубу, то её матери. Я как кошелёк у них. А здесь… — Он обвёл взглядом комнату, старый чайник, слона на полу, кашу на плите. — Здесь так тихо. Спокойно.
И замолчал. Будто сам услышал, что сказал. Хотел продолжить — и забыл, что хотел.
Тихо ему. Спокойно. Кошелёк.
Тамара подошла к плите. Помешала кашу — манная, для Ани, чтоб не пригорела. Выключила газ. Вытерла руки о халат — мамин, байковый, в цветочек.
— Игорь. Я тебя двадцать один год держала. Потом ты ушёл, забрал кофемашину и микроволновку. Алименты слал — копейки. На Свете женился, пока я кашу одной рукой варила.
Она говорила ровно, без злости. Просто складывала факты, один к одному.
— А теперь у тебя там тяжело, и ты пришёл, где тихо. — Она посмотрела на него. — Здесь больше нет места для тебя. Я его убрала.
— Том, ну ты послушай…
— Аня, — позвала она. — Иди ко мне.
Аня доковыляла, держась за диван, протянула руки. Тамара подняла её, посадила на бедро. Девочка прижала слона к груди.
— Тебе пора, — сказала Тамара. — Каша стынет.
Игорь сидел ещё минуту. Потом встал. У двери обернулся:
— Я могу хоть иногда её видеть?
— Через суд оформишь порядок общения. Как положено. — Тамара открыла дверь. — Сам разберёшься, ты же по-человечески любишь.
Он вышел. Она закрыла дверь. Постояла, прислонившись к ней спиной. Аня дёргала её за прядь волос, смеялась.
Зима в тот год пришла рано.
Тамара перешла в библиотеке на полную ставку — Нина Петровна сидела с Аней по утрам, пока Тамара на работе. Стало чуть полегче с деньгами. На алименты она всё-таки подала — Нина Петровна, у которой полгорода знакомых с ЗАГСа и судов, свела её с толковой женщиной, та помогла оформить как надо, по справкам о реальных доходах. Игорю присудили по-нормальному, дали исполнительный лист. Платил теперь исправно — видно, испугался.
По субботам Тамара водила Аню в детскую комнату при библиотеке, где собирались такие же мамы. Аня там подружилась с мальчиком Тимошей, они вместе возили машинки и отнимали друг у друга кубики.
Игорь приезжал раз в две недели, по графику. Брал Аню на пару часов, гулял в парке. Аня его уже не дичилась, но и не липла — звала «дядя Игорь». Он не поправлял. Привозил обратно, отдавал, мялся в дверях. Тамара чай не предлагала. Не из мести. Просто незачем.
От Ларисы снизу она узнала, что у Светы родилась двойня и Игорь снял для них квартиру побольше, в Бирюлёво, и опять, говорят, жалуется, что денег нет ни на что.
— Ой, Тома, и зачем тебе это знать, — сказала Лариса.
— А мне и не надо, — ответила Тамара. — Ты сама рассказала.
В декабре они с Аней клеили гирлянду на окно и собирали пазл — большой, напольный, из тридцати кусков, корова на лугу. Аня всё пыталась засунуть кусок неба в траву, Тамара смеялась, поправляла. Жёлтый слон сидел рядом, наблюдал.
— А как слона зовут? — спросила Тамара. — Давай придумаем.
Аня подумала, насупившись.
— Гуля, — сказала важно.
— Гуля? Хорошо. Пусть Гуля.
Они собрали корову. Аня хлопала в ладоши. За окном падал снег, крупный, медленный.
Тамара встала, пошла на кухню, поставила старый чайник со свистком на огонь. Достала из шкафчика банку — ту самую, отмытую от этикетки, теперь в ней была гречка. Отсыпала на ужин.
Чайник засвистел. Аня в комнате смеялась, разговаривала со слоном — что-то про корову, про снег, не разобрать.
Тамара сняла чайник. И крикнула в комнату, через стену, в тепло:
— Гуля кашу будет? Или вы уже наелись?
— Будет! — крикнула Аня. — Гуля будет!
Должна заботиться о племянниках