Вода в ведре стала серой уже на третьем окне.
Я отжала тряпку. В комнате щёлкнула рулетка.
– Мариш, тут два семьдесят или два восемьдесят? – Серёжа мерил по полу, от батареи к двери.
– А тебе зачем?
– Диван прикидываю. Тёме сюда диван нужен, у него же своего отродясь не было.
Тёма – это его сын от первого брака. Двадцать шесть лет, живёт где придётся.
Он вышел на кухню в носках. Ботинки оставил на площадке, чтобы не таскать пыль по чужому линолеуму. Серёжа ставит окна, рулетка у него всегда в кармане, даже в выходной.
Квартира досталась мне в мае. Однушка на Чапаева, четвёртый этаж, окна во двор. Пахло в ней сухими цветами и хозяйственным мылом, и запах этот за всё лето так и не выветрился.
Зоя Ивановна, мамина двоюродная сестра, умерла в ноябре. Своих детей у неё не было. Завещание она написала на меня, и нотариус выдал свидетельство ровно через полгода, ни днём раньше.
Виделись мы с ней раза четыре за всю жизнь. На похоронах я стояла и не могла вспомнить её отчества, пока не прочитала на ленте.
– Дом хороший, – сказал Серёжа. – Кирпич. Тут зимой тепло.
Это он говорил уже третий раз за день.
В дверь позвонили. На площадке стояла женщина в халате, с геранью на согнутой руке.
– Марина Витальевна? Я Валентина, из сорок второй. Мы с Зоей через стенку сорок лет прожили. Вот ключ ваш запасной, я цветы поливала, пока тут никого.
Ключ она положила мне в ладонь и герань внесла сама, поставила на подоконник, подвинула поближе к свету.
– Я не лезу, вы не думайте. Просто цветок жалко.
Свои ключи лежали у меня на подоконнике, рядом с ведром. На кольце висела деревянная рыбка, крашеная, с одним стёртым глазом. Зоя Ивановна, наверное, привезла откуда-то с моря.
Валентина ушла к себе. Серёжа закрыл за ней дверь, вернулся и постучал рулеткой по косяку, будто проверял, крепко ли он держится.
– Слушай. А чего мы мудрим-то. Пусть он сюда и въезжает.
Я домыла окно до конца, отжала тряпку в ведро и только потом повернулась.
– Жить?
– Ну а что такого? – Он пожал плечами так, будто я спросила ерунду. – Парень по чужим углам мыкается. Комнату снимает с этим, с Данилой, четырнадцать тысяч за свою половину отдаёт. А тут стоит пустая.
– Она не пустая. Я её сдавать буду.
Серёжа сложил рулетку. Щелчок вышел громкий.
– Кому? Чужим людям? Они тебе тут батареи срежут и уедут, а ты потом бегай.
Живём мы в его двушке на Победы. Он купил её в одиннадцатом году, за пять лет до меня, и квитанции все на нём.
Вторая комната девять лет числилась моей швейной. Числилась только на словах: машинка с восемнадцатого года простояла на балконе под клеёнкой, а в комнате жил Тёма.
За это время он переезжал шесть раз. Пять из них – к нам.
– Тёма взрослый мужик, – сказала я. – Двадцать шесть лет.
– Вот именно что мужик. Ему копить надо, а он всё в чужой карман платит.
– Мне тоже надо копить. Своих детей у меня нет, Серёж. Некому будет мне стакан подать.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала гадость.
– Ты чего несёшь-то? Какой стакан, я живой!
– Ты живой, а квартира моя.
Я взяла с подоконника ключи с рыбкой и убрала в сумку. Молния на сумке разошлась и заела, я дёрнула её дважды.
– С сентября сдаю. Объявление на неделе повешу.
Счёт я открыла ещё в июне, в том же банке, куда мне капает зарплата. Накопительный. Чтобы деньги за квартиру падали туда и я их не видела.
Серёжа ничего не ответил. Он вообще не спорит сразу, у него другая манера: он замолкает и уходит думать, а через день возвращается с готовым решением, будто мы уже обо всём договорились.
На лестнице он остановился зашнуровать ботинки и сказал в пол:
– Я ему за всю жизнь угол ни разу не дал. Ни одного.
Дома в почтовом ящике лежала первая квитанция с Чапаева. За июнь, на мою фамилию. Серёжа достал её и повернул листок к свету.
– Вот, значит, как. Платить будешь ты. За пустую квартиру.
– Она с сентября не будет пустой.
Он сунул квитанцию мне в руку и пошёл к лифту первым.
Дома он вышел на балкон с телефоном и прикрыл дверь. Через стекло было слышно: «Мам, да нормально всё. Я решу».
В ателье у нас с Людой два стола спина к спине, восьмой год. Я вешаю пальто, она уже наливает вторую кружку.
Я распечатала объявление на нашем принтере, в обед, пока никого не было. Лист вышел бледный, картридж пора менять.
Люда через плечо прочитала и поставила кружку.
– Это же его ребёнок, Маринка. Не с улицы человек.
– Ребёнку двадцать седьмой год.
– Я тебе так скажу: квартира-то тебе с неба свалилась. Не наживала ты её, не горбатилась.
– Не наживала.
Больше я ничего говорить не стала. Люда подождала, не дождалась и пошла к оверлоку.
В четверг позвонил Тёма. Сам, со своего номера. До этого он звонил мне года три назад, и то потому, что у отца сел телефон.
– Марина Витальевна, здрасьте. Я не отвлекаю?
– Говори.
– Я эт самое. Я аккуратно буду, честно. Обои переклею, если надо, у меня руки нормальные. Я ж не даром хочу, я по хозяйству.
– Тём, квартира сдаётся. Ты сначала с отцом всё решил, а мне звонишь уже потом.
Он подышал в трубку.
– Ну да. Просто вы мне на выпускной костюм ушивали, помните. Я думал, вы за меня.
Ушивала. И куртку его я перелицовывала два раза, и деньги он у меня брал в позапрошлом году до получки, а получек с тех пор у него было не один десяток.
– Я за тебя, – сказала я. – Квартира всё равно сдаётся.
Пирог свекровь везла в полотенце, чтобы не остыл в такси. Лук с яйцом. Она печёт его на все случаи – и на праздник, и на разговор.
Дверь Нина Петровна открыла своим ключом. Звонить она не считает нужным: квартира сына, а сын её.
– Ешь, – сказала она мне. – Худая стала.
Я налила чай. Пирог был хороший, корка снизу тонкая, и я поймала себя на том, что ем и молчу, лишь бы дольше не начинать.
Начала она сама. Встала, подошла к холодильнику и сняла с магнита мой листок.
– А это что у нас такое? Сдаётся однушка, с мебелью, двадцать шесть тысяч. – Нина Петровна подняла бумагу к свету, будто там могло быть написано что-то ещё. – За эту конуру у трамвая столько просить?
– Она не у трамвая.
– Двадцать шесть тысяч с чужого человека возьмёшь, а своему угол пожалела. – Нина Петровна смяла листок в кулаке, не сильно, просто чтобы он перестал быть ровным. – Серёжа Тёму не растил, он себе этого до сих пор простить не может. А ты ему сейчас соли на рану.
Серёжа сидел на своём углу стола и в разговор не лез. Он ковырял вилкой корку и смотрел на мать.
– Нина Петровна, я не отказываю Тёме в помощи. Я отказываю в квартире.
– Одно и то же.
– Нет.
– Жадность – это болезнь, Марина. Она незаметно начинается. Сначала квартиру пожалела, потом на кладбище к своим ездить перестанешь.
Я вытерла руки о полотенце, забрала у неё листок и разгладила его ладонью на столе. Складка всё равно осталась, наискось, через всю цену.
– В субботу показываю квартиру. Женщина откликнулась.
– Какой ещё женщине?
– Оксана. Медсестра из областной, с дочкой. Я объявление в сети повесила во вторник. За два дня четверо позвонили. – Я вернула листок на холодильник и придавила магнитом. – А ключи от Чапаева у меня, Нина Петровна. Оба.
Свекровь посмотрела на сына. Сын на неё. Мне показалось, что они перекинулись чем-то, чего я не поймала, но это была всего секунда, и потом Нина Петровна попросила вызвать ей такси.
Пока я мыла чашки, Серёжа стоял рядом с полотенцем и вытирал. Он всегда вытирает, когда собирается говорить мирно.
– Мать зря начала. Я её не просил, честное слово.
– Она сама приехала?
– Сама. – Он поставил чашку в шкаф, донышком вверх, как я не люблю. – Ты до субботы подумай, ладно? Не при матери. Просто подумай.
– Я подумала.
– Ты не подумала, ты уперлась. Это разное.
Полотенце он повесил ровно, за петельку, и пошёл смотреть новости. Моё «нет» у него пока проходило по разряду настроения.
Ночью я полезла в кухонный ящик за пластырем. Запасной Валентинин ключ лежал там с воскресенья, я сама его бросила поверх батареек.
Батарейки были. Ключа не было.
Серёжа спал, отвернувшись к стенке, и дышал ровно, как человек, у которого совесть на месте.
Он разбудил меня в третьем часу тем, что вышел на кухню и там сел.
Я пришла минут через десять. Он сидел без света, в майке, крутил в руках пустую кружку.
– Не спится.
Я поставила чайник. Мы молчали, пока он не закипел. Во дворе выла чья-то сигналка и никак не могла остановиться.
– Я его в шесть лет оставил, – сказал Серёжа. – Уехал сюда, устроился, женился на Ленке. Тёмка с матерью там, я тут. Приезжал раз в год, вёз конструктор не по возрасту. Он мне «здрасьте» говорил.
– Я знаю.
– Ничего ты не знаешь. – Он сказал это без злости, спокойно, и от этого стало хуже. – Мне пятьдесят два. Что я ему оставлю? Двушку, в которой он в детстве ни одной ночи не спал?
Я налила ему чаю и подвинула кружку. Он взял её обеими руками и грел ладони, хотя ночь стояла тёплая.
– Так пустишь?
– Нет.
Он допил, сполоснул кружку и ушёл спать. Больше в ту ночь мы не разговаривали.
В субботу Оксана ждала меня у подъезда – приехала раньше времени, в белых кроссовках, с папкой под мышкой: паспорт, справка с работы, всё как положено. Мы поднялись на четвёртый, и уже на площадке стало слышно, что в квартире кто-то есть.
Дверь в квартиру была открыта. В прихожей стояли коробки. Три большие, из-под телевизора и микроволновки, и чёрный чехол с одеждой поверх. На верхней коробке было написано маркером: «Тёма. Комп».
Тёма выносил из комнаты стул, чтобы освободить место.
– Здрасьте, Марина Витальевна.
Он всегда говорил мне «вы». Столько лет под одной крышей – и всё «вы».
– Ты как сюда попал?
– Отец дал ключ. – Тёма поставил стул и вытер ладони о джинсы. – Он сказал, вопрос решён. Я с Московской уже съехал, там теперь другие живут.
За моей спиной остановилась Оксана. Я услышала, как она перехватила папку.
– Я, наверное, попозже зайду, – сказала она.
– Оксана, стойте! Пять минут.
Я протянула руку и держала её так, пока он не понял, что я не опущу.
– Ключ.
– Ну я эт самое. Отец же.
– Ключ.
Он положил его мне в ладонь – тёплый, с красной резинкой вместо брелока.
– Теперь выноси. Всё, что занёс. На площадку.
Тёма посмотрел на Оксану, на меня, снова на Оксану. Уши у него стали красные.
– Прямо сейчас?
– Прямо сейчас.
Он взял первую коробку и остановился.
– Марина Витальевна, вы поймите. Он мне ещё в июне сказал: живи, вопрос закрытый. Я под это с Данилой разъехался, я ему полгода вперёд обещал, а съехал.
– В июне.
– Ну да. Как вы бумагу получили, так он и сказал.
Свидетельство мне выдали двадцатого мая. Отец пообещал сыну мою квартиру раньше, чем один раз спросил меня. А со мной он завёл разговор в июле, на кухне, с рулеткой в руках, и это был не вопрос. Это была формальность, которую он для приличия отложил на месяц.
Он таскал коробки молча, по одной, и каждый раз проходил мимо чужой женщины с папкой. Я стояла в дверях и не помогала. Могла бы отойти в комнату, могла бы сказать Оксане подождать внизу. Не отошла.
На третьей коробке открылась дверь сорок второй. Валентина вышла в тапках, посмотрела на площадку, на коробки, на меня.
– Свои, что ли?
– Мужа сын.
– А. – Она постояла ещё немного. – А вы бы ему сдали, Марина Витальевна. За коммуналку хотя бы, для порядку. И парень при жилье, и квартира при хозяине.
Хороший был вариант. Я его в ту минуту очень ясно увидела: бумага, подпись, коммуналка на нём, все довольны, никто не ушёл обиженным.
И не смогла. Не потому что Тёма не заплатит. Потому что каждое первое число мне пришлось бы стоять в дверях и напоминать взрослому мужику про деньги, а он бы отводил глаза и говорил «на неделе занесу». Я в этой семье девять лет была той, кто просит. Просила не мешать шить по вечерам. Просила выключить телевизор. Просила поднять с пола носки.
Больше не хотела просить ничего.
Тёма унёс последнюю коробку и остановился у лифта.
– Марина Витальевна, а вы отцу скажете?
– Скажу.
Оксана обошла комнату, потрогала батарею, открыла балконную дверь. Спросила, есть ли счётчики и когда меняли трубы. Про площадку не сказала ни слова, будто там ничего не стояло.
Оксана застегнула куртку.
– Беру. Задаток когда завезти?
– Завтра и завезёте. Договор у меня в сумке лежит, я его в пятницу распечатала.
Она ушла. Я дошла до киоска у остановки, где режут ключи, и взяла там телефон мастера.
Он приехал через час, посмотрел на дверь, поцокал и сказал, что личинку менять – дело двадцати минут, а вот дверь у меня хорошая, советская, такие теперь не ставят.
Пока он работал, я стояла на площадке. Валентина вынесла ему табуретку и ушла к себе, ничего не спросив.
– Кому второй комплект? – спросил мастер.
– Никому. Мне два.
Он отдал оба ключа мне в руку, новых, ещё в масле, и они пахли железом. Один я нанизала на кольцо, рядом с рыбкой, а ключ от снятой личинки сунула в карман, чтобы выбросить по дороге.
Дверь я закрыла за ним и осталась одна.
В квартире было тихо, только гудел холодильник Зои Ивановны, старый, с круглой ручкой. Во дворе кто-то выбивал ковёр, размеренно, восемь ударов и пауза. Я села на подоконник рядом с геранью и сидела, пока не затекла нога. Первый раз в этой семье я стояла в дверях и никого не пустила. Ничего от этого не рухнуло.
В телефоне было одиннадцать пропущенных. Все от Серёжи.
Домой я приехала к пяти. В прихожей стояли Тёмины кроссовки: сам он сидел в комнате с телевизором и выходить не собирался. На кухне сидели двое, Серёжа и его мать. Пирога в этот раз не было.
Я вымыла руки, достала из сумки папку и положила на стол два листа.
– Договор найма. Одиннадцать месяцев, с сентября. Оксана Владимировна, медсестра.
Серёжа не взял листы в руки. Он посмотрел на них сверху, как смотрят на квитанцию за чужую машину.
– Ты Тёмку на лестницу выставила. При посторонней бабе.
– Он сам занёс вещи в чужую квартиру. Ключ ты ему дал.
– Дал. – Он даже не подумал отпираться. – Потому что я в этом доме мужик или кто.
– В этом – мужик. На Чапаева – никто.
Нина Петровна ударила ладонью по столу, несильно, чтобы звякнули ложки.
– Ты слышишь, что она говорит? Слышишь вообще?!
– Слышу, мам.
– Она эту квартиру не нажила. Ей её принесли. – Свекровь загибала пальцы, будто считала не мои грехи, а мешки картошки. – Серёжа тебе кухню поставил. Серёжа тебе зубы вставлял, ты забыла? Нет бы теперь по-человечески.
Про зубы она вспоминает третий год, каждый раз при нём, и он каждый раз не поправляет, что платили мы пополам.
Серёжа отодвинул стул и встал. Он высокий, на кухне у нас потолки низкие, и когда он встаёт, кухня сразу делается маленькой.
– Значит, так. Или Тёма живёт на Чапаева, или я к матери ухожу. Сегодня. Выбирай.
Я думала, что испугаюсь. Ждала этого испуга, как ждут укол, – заранее сжавшись.
Ничего не пришло. Совсем ничего, только слух почему-то сделался очень острым.
– Иди.
На кухне стало очень тихо. Слышно было, как в ванной капает кран, который он обещал починить с апреля.
– Ты подумай, – сказал он тише. – Одна останешься. Тебе сорок семь.
– Иди, Серёж.
Он постоял. Потом усмехнулся, и я поняла, что сейчас будет то, ради чего он вообще встал.
– Ты вещи собирай тогда. Квартира на мне. Куплена до тебя, если ты забыла.
– Не забыла.
Я взяла телефон и набрала Оксану прямо там, при них двоих, не выходя с кухни.
– Оксана, это Марина. Квартира не сдаётся. Извините, что так вышло. Я туда сама въезжаю.
Она что-то спросила. Я сказала: с понедельника, да, окончательно.
Положила трубку. Два листа договора остались лежать на столе между сахарницей и хлебницей, и никто их не тронул – ни в тот вечер, ни потом.
Нина Петровна встала первая.
– Ну и дура! – сказала она мне уже в дверях. – Была квартира с деньгами, стала квартира с тобой.
Серёжа стоял у окна и смотрел во двор, будто там что-то происходило. Я эту спину выучила наизусть. Она означала: пусть теперь подойдёт и попросит.
Я не подошла. Вместо этого я вышла на балкон, сдёрнула с машинки клеёнку, которая лежала на ней столько лет, что приняла её форму, и стала откручивать корпус от подставки.
Клеёнка была в пыли, руки сразу стали серые. Гаечный ключ лежал в ящике под окном, там же, где лежал всегда.
Серёжа появился в дверном проёме.
– Ты чего, прямо сейчас?
– Прямо сейчас.
Он постоял, поскрёб ногтем краску на косяке.
– Ладно. Останься. Пусти его хоть до Нового года, а там разберёмся, и я больше слова не скажу.
До Нового года. У Тёмы всё всегда до какого-нибудь числа. К нам он первый раз въезжал до весны, а прожил два года и восемь месяцев, и машинку с балкона я за это время так и не занесла.
– Нет.
– Ты соображаешь вообще, что ты сейчас рушишь?!
– Соображаю. Откручиваю машинку.
Он хлопнул ладонью по косяку и ушёл. В спальне звякнули плечики: он доставал сумку. Свою.
Вещей у меня оказалось немного. Две сумки, коробка с нитками и лапками, зимнее в чехле. Грузовое такси я вызвала на девять утра.
Серёжи дома не было, он с семи уехал на объект и даже чайник не поставил. Провожать вышла Нина Петровна, в халате, с ключами от квартиры сына в кулаке.
– Ты вернёшься, – сказала она. – Месяц одна поживёшь и вернёшься.
– Может быть.
– И звонить он тебе не станет. Ты имей в виду.
– Имею.
Лифт пришёл сразу, будто стоял на этаже и ждал, когда я наконец нажму кнопку.
Полтора месяца прошло.
Я живу на Чапаева. Машинка стоит у окна, во двор, и мне никто не говорит, что она тарахтит и мешает смотреть футбол. Герань поливаю сама. Один куст всё-таки загубила.
Тёма въехал в двушку на Победы и занял мою бывшую швейную – ту самую комнату, куда все эти годы никак не помещалась машинка. Диван ему отец купил новый, тот самый, который прикидывал рулеткой на Чапаева.
Серёжа не позвонил ни разу. Нина Петровна позвонила один раз – спросить, где зимняя резина, и заодно сообщила, что в понедельник он идёт к юристу узнавать, что ему причитается с Зоиной квартиры.
Иногда думаю: сдала бы за коммуналку – и сидели бы сейчас все за одним столом, с пирогом.
Своё я отстояла – а не дороже ли вышло, чем стоило?
Ключи я повесила на гвоздь у двери. Рыбка на кольце облезла совсем: ни глаза, ни хвоста, одна крашеная деревяшка.
– Избаловал ты жену, сынок! – сказала мать