Телефон пискнул в семь двенадцать утра. Я ещё лежала и смотрела в потолок: как-никак полтинник, хотелось с этим полежать.
«Мариночка с днём рождения тебя дорогая здоровья счастья чтобы всё было хорошо и Дашеньку поцелуй. Мама Валя».
Без единой запятой и без точки, зато с подписью «Мама Валя». Девять лет мы с её сыном в разводе, а она всё так же подписывается.
Я улыбнулась и сделала скриншот. Не знаю, зачем. Просто у меня на телефоне есть альбом «Валентина Петровна», и там теперь девять таких утренних сообщений: семь двенадцать, семь пятнадцать, один раз шесть сорок. В тот год она лежала в больнице и боялась, что потом не успеет. Когда я меняла телефон, этот альбом я переносила первым, раньше банковских приложений.
Первой позвонила Даша из Казани, потом Люба с работы, потом сестра. А в обед позвонил Стас.
Я, честно говоря, решила, что поздравить. Девять лет он этого не делал, но юбилей всё-таки.
— Марин, привет. Слушай, тебе мать сегодня писала?
— И тебе привет. Да, писала. А что?
— Во сколько?
— Стас, ты сейчас серьёзно? В семь двенадцать.
Он помолчал. В трубке шумело, похоже, он ехал в машине.
— А мне в сентябре на день рождения ничего не прислала. Ни звонка, ни сообщения. Мне пятьдесят два исполнилось, между прочим.
— Поздравляю с прошедшим.
— Не язви. Я к чему: вы с ней общаетесь, что ли? Ты её против меня настраиваешь?
Вот тут мне стало смешно, но я сдержалась. Пятьдесят лет учат держаться.
— Стас, у меня сегодня день рождения. Тебе пятьдесят два, твоей маме в декабре семьдесят пять. И ты звонишь бывшей жене выяснить, почему мама тебе не написала. Позвони ей сам и спроси.
— Ну ты же знаешь, какая она. Начнёт про давление, про соседей, про огород. Мне некогда час это слушать.
— А мне, значит, есть когда.
— Ты женщина, тебе проще.
И положил трубку. Даже «с днём рождения» не сказал. Я потом специально проверила звонок в журнале: четыре минуты восемнадцать секунд, и ни одной из них не хватило на поздравление.
Чтобы было понятно: со Стасом мы прожили двадцать два года. Поженились, когда мне было девятнадцать, а ему двадцать один. Первые три года жили у Валентины Петровны в её доме в Кимрах: частный сектор, две комнаты, кухня, печку тогда ещё топили, газ провели позже. Нянчиться она со мной не нянчилась. В первую же неделю дала мне в руки тяпку и сказала:
— Городская? Ничего, научишься. Картошка не спрашивает, где ты прописана.
Я тогда тайком ревела в сарае, а через месяц полола быстрее неё. Ещё она переписала мне от руки рецепт своего «Наполеона» на листке из тетради в клетку. Внизу приписка: «Масло только сливочное, не жадничай. Коржи тонко. Стасик любит, когда пропитается». Этот листок до сих пор лежит у меня в кулинарной книге. Жирное пятно на нём похоже на Австралию.
Девять лет назад Стас ушёл к Лере. Лере было двадцать девять, она работала администратором в его автосалоне и всё время смеялась. Ушёл, как теперь принято: собрал сумку, пока я была на работе, оставил записку на холодильнике под магнитом из Анапы, а через месяц прислал юриста насчёт квартиры. Юрист был вежливый и усталый, и одну его фразу я запомнила:
— Марина Сергеевна, брачного договора у вас нет, значит, доли супругов признаются равными. Кто от кого ушёл, для раздела значения не имеет.
Мы подписали у нотариуса соглашение о разделе, квартиру продали, деньги поделили. На свою половину я купила двушку поменьше. На этом всё и кончилось.
А первой мне тогда позвонила Валентина Петровна. Не Стас, а она.
— Марина, я всё знаю. Ты меня прости.
— Валентина Петровна, вы-то тут при чём?
— Я его вырастила. Значит, при чём.
И потом, помолчав:
— Ты ко мне приезжай. Дашку привози. Я не знаю, что у вас там по бумагам, а для меня ты как была, так и есть.
Я не поехала, ни тогда, ни через полгода. Мне казалось, что неправильно ездить к матери человека, который ушёл от тебя, оставив записку под магнитом. Подруги говорили так же.
— Ты ей никто теперь, — объясняла Люба, моя напарница по бухгалтерии, она у нас главная по жизненной мудрости. — Отрезала и забыла. Нечего у бывших по дачам кататься, у них теперь своя невестка есть.
А в день рождения пришла эсэмэска: «Мариночка с днём рождения». На следующий год тоже. На Восьмое марта, на Новый год и на Пасху приходили открытки в «Одноклассниках», с блёстками, котятами и колоколами. Я отвечала коротко: «Спасибо, Валентина Петровна, и вас». А потом стала звонить сама. Сначала раз в полгода, потом раз в месяц, а потом поймала себя на том, что в воскресенье вечером рука сама тянется к телефону.
После того звонка Стаса я весь вечер про него думала. Юбилей отметили в кафе: Гена, сестра с мужем и Люба. Гена у меня третий год, вдовец, инженер-теплотехник, человек тихий и обстоятельный, как его котельная. Он подарил мне серьги и поднял тост, который явно репетировал перед зеркалом. А у меня в голове крутилось одно: «Мне в сентябре ничего не прислала».
Почему не прислала-то? Мне она пишет девять лет подряд, без единого пропуска. Мне, бывшей, а родному сыну в день рождения не написала. Я её характер знаю: Валентина Петровна не забывает ничего, у неё на стене календарь, где ручкой обведены дни рождения всех соседей, включая соседскую собаку Тайсона.
В воскресенье я ей позвонила.
— Мариночка! Ну как отметила? Гена твой не обидел?
— Хорошо отметили, спасибо. Валентина Петровна, мне Стас звонил.
Тишина. Слышно было, как у неё тикают ходики, те самые, с кукушкой, у которой давно отвалился клюв.
— Поздравил тебя?
— Нет. Жаловался, что вы его в сентябре не поздравили.
— А-а, — сказала она. И снова: — А-а.
— Валентина Петровна, что случилось?
— Да ничего не случилось, Марина. Ничего. Вот как раз ничего и не случилось.
Больше я из неё по телефону ничего не вытянула. Она перевела разговор на кабачки, на то, что Зойкин внук поступил в колледж, на цены на гречку («сто двенадцать рублей, Марина, сто двенадцать, а была восемьдесят!»).
А через две недели в половине первого ночи у меня зазвонил телефон, номер незнакомый.
— Это Марина? Марина, вы меня не знаете, я Зоя, соседка Валентины Петровны. Ей плохо. Давление двести десять, я скорую вызвала, они сейчас тут. Я Стасу звонила четыре раза, он не берёт. А у неё в телефоне вы записаны «Мариночка — если что».
Я села на кровати. Гена проснулся и смотрел на меня, как на аварийный котёл.
— Как записана?
— «Мариночка — если что». С тире. Она сама так записала, я видела. Стас у неё просто «Стасик».
Доехали мы около трёх ночи: сто двадцать километров по пустой трассе, Гена сам сел за руль и всю дорогу молчал. Валентину Петровну увезли в районную больницу, нас пустили только в коридор приёмного. Под утро ей стало легче, и на обходе врач, молодая, с косой и тёмными кругами под глазами, сказала мне спокойно, будто прогноз погоды:
— Гипертонический криз. Сейчас стабильна, дней пять понаблюдаем. Главное, чтобы таблетки пила регулярно, а не когда вспомнит.
— А вы ей кто? — спросила медсестра, заполняя бумажку.
Я открыла рот и закрыла. Бывшая невестка, такой графы в бланке нет.
— Невестка, — сказала я.
— Пишу «невестка», — кивнула медсестра и написала.
Валентина Петровна лежала у окна, маленькая, в своей ночной рубашке в цветочек. Увидела меня и первым делом спросила:
— Ты чего примчалась? Зойка, что ли, дёрнула? Вот ведь балаболка.
— Зоя вас, между прочим, спасла.
— Спасла, спасла. Ты Гену-то зачем подняла? Человеку на работу.
— Он сам поднялся.
— Хороший, значит, — заключила она и отвернулась к окну. — Лучше моего.
Пока она спала, я взяла её телефон, чтобы поставить на зарядку. Старенький смартфон, экран треснул наискосок. Зашла в журнал звонков посмотреть, звонила ли Зоя Стасу с этого номера.
Посмотрела, а лучше бы не смотрела.
Исходящий «Стасик», третье сентября, четырнадцать двадцать, без ответа. Исходящий «Стасик», третье сентября, девятнадцать ноль пять, без ответа. Двадцать второе августа, без ответа. Девятое августа, без ответа. Июль, снова без ответа. Я листала вниз и вниз. Входящий от «Стасик»: одиннадцатое марта, одна минута двенадцать секунд. До этого декабрь, Новый год.
Третье сентября — это его день рождения. Она ему звонила два раза, днём и вечером. Он не взял трубку ни тогда, ни потом не перезвонил. А мне сказал «ничего не прислала».
Звонить она звонила, а вот эсэмэску не написала. Видимо, после второго звонка в пустоту рука не поднялась.
Я сидела на краешке больничной койки с этим треснутым телефоном и думала: ведь Стас, наверное, даже не соврал, по-своему. Пропущенные он не смотрит, пропущенные от мамы для него как спам. А сообщения не было, вот он и обиделся.
Тут я сделала то, что Люба потом назвала «бухгалтерским безумием»: сфотографировала экран своим телефоном, листая сверху вниз. Пятнадцать снимков, март — октябрь. Сама не знала, зачем. Просто, наверное, когда тебе всю жизнь говорят «тебе показалось», начинаешь собирать доказательства, что не показалось.
Вечером я ей призналась. Валентина Петровна сначала рассердилась:
— Ты чего в чужом телефоне роешься? Что за моду взяли!
Потом помолчала, разгладила одеяло и сказала уже другим голосом:
— Тебе-то я пишу, потому что навязываться не хочу. Написала, и всё, прочитаешь, когда захочешь. А ему звоню, чтоб голос услышать. Буквами-то голос не услышишь.
Стас перезвонил Зое только к обеду. Зоя потом рассказывала мне это в лицах, в больничном коридоре, жуя пирожок с капустой:
— Он мне: «Зоя Ильинична, что вы трезвоните, я на совещании был». Я ему: «В час ночи совещание?» Он: «Я спал, у меня телефон на беззвучном». Я говорю: «Мать в больнице, Марина приехала». А он мне знаешь что? «А Марина там с какого боку?» Я аж поперхнулась. С какого боку! Двадцать с лишним лет женаты были, а он «с какого боку».
— Он приедет?
— Сказал: «Если что серьёзное, сообщите». Держите, говорит, в курсе. Я ему что, секретарша? Я ему говорю: «Стасик, если что серьёзное, тебе уже не я сообщу, а батюшка». Повесил трубку.
Стас не приехал. Он перевёл Зое на карту пять тысяч «на лекарства», с припиской в комментарии к переводу: «Маме». Зоя показала мне это с таким лицом, будто ей бросили монетку в шапку.
— Я ей эти деньги отдам, конечно, — сказала она. — Только она их брать не станет, вот посмотришь.
Валентина Петровна их не взяла.
— Пусть себе оставит, — сказала она мне на третий день, когда уже сидела в кровати и командовала соседками по палате. — На Турцию свою.
— На какую Турцию?
— А у них в декабре Турция. Лерка в «Одноклассниках» выложила: «Отсчитываем дни до моря». Десятого декабря вылетают, на две недели.
Я посчитала. Двенадцатого декабря у Валентины Петровны семьдесят пять лет.
— Они что, на ваш юбилей уезжают?
— Ну а что юбилей? — она пожала плечами, и рубашка в цветочек съехала с худого плеча. — Цифра и цифра. Я и не собиралась ничего делать. Кому это надо, старуху поздравлять.
Сказала она это легко и с улыбкой, но я двадцать два года была её невесткой. Когда Валентина Петровна улыбается вот так, уголком рта, значит, ей больно, и она скорее себе язык откусит, чем это покажет.
Решение я приняла не сразу, недели две крутила его в голове. Сначала позвонила Стасу. Он взял трубку с третьего раза: моему номеру, видимо, повезло больше, чем маминому.
— Стас, двенадцатого декабря у мамы семьдесят пять.
— Я знаю, Марин. У нас путёвка.
— Перенеси.
— Ты знаешь, сколько стоит перенести? Там штраф почти вся стоимость. Лера полгода копила. Мы маме переведём, видео запишем, всё как положено.
— Видео.
— Ну а что? Сейчас все так делают. Ей приятно будет.
— Стас, она тебе в сентябре звонила два раза. Третьего числа, днём и вечером. Ты не взял трубку.
Пауза.
— Откуда ты знаешь?
— Я в её телефоне видела. И не только сентябрь. С марта ты ей не позвонил ни разу.
— Ты что, лазила в мамином телефоне?
Вот так. Не «что с мамой», не «как же так», а «ты что, лазила».
— Я его на зарядку ставила, Стас, в больнице, куда ты не приехал.
— Марина, слушай. У меня бизнес, у меня Лера, у меня кредит за дом. Я не обязан каждый день отзваниваться. Мать взрослый человек. А ты, извини, вообще к нашей семье отношения не имеешь. Что ты лезешь?
Отношения не имею. Ну да, по документам так и есть: свидетельство о расторжении брака, серия, номер, печать загса. Бумага у меня лежит в той же папке, где когда-то лежало свидетельство о браке.
— Хорошо, Стас, — сказала я. — Не имею, так не имею.
И положила трубку первая. Впервые, кажется, за все годы.
Дома меня ждала другая война, маленькая.
— Марин, — сказал Гена за ужином. Он всегда начинает с моего имени, когда хочет сказать важное, будто проверяет, на месте ли я. — Ты не забыла, что мы двенадцатого к Наташке в Нижний едем?
Я не забыла, просто надеялась, что как-нибудь рассосётся. Наташа — его сестра, у неё тоже юбилей, шестьдесят, отмечают в ресторане. Билеты на «Ласточку» Гена купил ещё в октябре. А за банкет Наташа попросила перевести заранее, по пять тысяч с человека: ресторан закупает продукты под точное число гостей, и предоплата не возвращается. Свою пятёрку я перевела в начале ноября, ещё до всех раздумий.
— Ген, у Валентины Петровны двенадцатого семьдесят пять. Стас улетает в Турцию. Там никого не будет, кроме Зои.
Гена долго ел котлету. Он вообще долго ест, когда думает.
— Я понимаю, — сказал он наконец. — Только ты пойми и меня. Я Наташке обещал, что приедем вместе, она тебя за стол рядом посадила, всем рассказала. Это моя родня, живая, нынешняя. А там бывшая. Я её уважаю, она тебя любит, всё ясно. Но, Марин, мы вместе третий год. А ты, получается, для чужой семьи стараешься больше, чем для нашей.
— Она мне не чужая.
— По бумагам чужая.
И он туда же, со своими бумагами.
— Ген, а когда у тебя Люда болела, твоя тёща каждый день к вам ездила. И после похорон к тебе ездила, мне Наташа рассказывала. Ты сам мне говорил, что она тебе как мать.
Гена положил вилку.
— Это другое, — сказал он. — Люду я не бросал, её не стало. А тебя бросили.
— Так меня бросил Стас, а не Валентина Петровна.
Мы долго молчали. Потом Гена встал, помыл свою тарелку (он всегда сам моет, этим он меня в своё время и взял) и сказал, стоя ко мне спиной:
— Решай сама. Я поеду к Наташке в любом случае. Билет твой сдам.
Билет он сдал, вернули почти всё, за вычетом сбора. А пять тысяч за банкет пропали: Наташа честно спросила в ресторане, там развели руками, меню на двадцать шесть персон уже заказано. Люба, узнав, всплеснула руками:
— Ты в своём уме? Нормального мужчину, живого, на бывшую свекровь променяла! Да ты знаешь, сколько у нас в отделе одиноких женщин за такого Гену в очередь бы встали? А ты ему: «Я к маме Вале». Ты ей кто? Ты ей никто! Она тебе в наследство даже сарай не отпишет, у неё сын есть!
— Люба, при чём тут наследство?
— А при том, что так бывает. Либо ради наследства едут, либо по глупости. Наследства не будет, значит, по глупости.
Торт я пекла всю ночь с одиннадцатого на двенадцатое. Достала из кулинарной книги листок с Австралией и пятнадцать минут его разглядывала. «Масло только сливочное, не жадничай». Я и не жадничала, взяла четыре пачки «Вкуснотеева», по сто девяносто девять по акции в «Пятёрочке». Коржей вышло двенадцать, тонких, почти прозрачных. Крем по её рецепту, заварной, на молоке с ванилью, и масло взбить отдельно. К утру торт пропитался. Стасик любит, когда пропитается, а Стасик был в Анталье.
Даша прилетела из Казани одиннадцатого вечером. Я её не звала, она сама позвонила неделей раньше:
— Мам, бабушке семьдесят пять. Ты поедешь?
— Поеду.
— Я тоже. Отцу не говори.
— Почему?
— Потому что он начнёт мне объяснять про путёвку и штрафы, а я ему что-нибудь отвечу и потом буду жалеть. Мам, я не хочу с ним ругаться. Я просто хочу к бабушке.
Мы выехали в восемь утра на моей «Гранте»: торт на заднем сиденье, пристёгнутый ремнём, как пассажир. Даша держала коробку обеими руками на каждом повороте и ворчала:
— Мам, ну ты как будто бомбу везёшь.
— Везу, — сказала я. — Двенадцать коржей, тут уже бомба.
Валентина Петровна нас не ждала. Она вообще никого не ждала, и в этом была вся соль.
Мы зашли во двор. Тайсон, соседская собака, облаял нас для приличия и тут же полез к Даше обниматься. Дверь в дом была не заперта, на их улице до сих пор так живут. В доме пахло корвалолом и печёной картошкой. Валентина Петровна сидела на кухне за столом, покрытым старой клеёнкой с вишнями. Перед ней стояли тарелка с картошкой, солёный огурец, чашка остывшего чая и телефон, тот самый, треснутый, экраном вверх.
Она ждала звонка.
Увидела нас, меня с коробкой, Дашу за мной, и встала, медленно, держась за край стола.
— Это ещё что такое?
— С днём рождения, Валентина Петровна.
— Бабуль, с юбилеем!
Она смотрела то на меня, то на Дашу, то на коробку и молчала. Тикали ходики, кукушка без клюва высунулась и прокуковала десять раз.
— Вы что ж, — сказала она наконец, — с утра пораньше… сто двадцать вёрст… по такой дороге… Марина, ты с ума сошла?
— Сошла, — согласилась я. — Мне все уже сказали.
— А Гена твой?
— Гена в Нижнем.
Она поняла всё сразу. Кто-кто, а она такие вещи понимает с полуслова.
— Из-за меня, — сказала она.
— Не из-за вас, а из-за меня. Это я решила.
Я поставила коробку на стол, прямо на вишни, и открыла. Валентина Петровна посмотрела на торт и вдруг села обратно на табуретку, как будто ноги подкосились.
— Это мой, — сказала она. — Мой «Наполеон».
— Ваш. По вашему листочку. Масло только сливочное, я не жадничала.
И тут она заплакала. Не сразу, сначала дёрнулась вся, будто от холода, потом прижала ладонь к губам, потом заплакала в голос, как плачут бабушки, которые лет двадцать себе такого не позволяли. Даша кинулась её обнимать. Я стояла с ножом для торта и не знала, куда его деть.
— Я ж думала… — говорила Валентина Петровна сквозь слёзы. — Я думала, сегодня день как день. Зойка вечером зайдёт, я ей огурцов… А Стасик, может, позвонит. С моря-то. Там же связь есть, на море-то?
— Есть, бабуль, — тихо сказала Даша.
— Есть, — повторила Валентина Петровна и посмотрела на телефон. Тот лежал экраном вверх и молчал.
К обеду собралось полулицы: уличное радио работает быстрее любого мессенджера. Зоя прибежала с холодцом, Галина Семёновна с соседней улицы принесла наливку и баян внука («сам-то он в армии, а баян пусть поработает»). Пришёл даже дед Митя, бывший председатель уличного комитета, глухой как пень, сел в угол и громко спрашивал каждые десять минут:
— А чей юбилей-то?
— Вали! — кричала ему Зоя.
— Какой Вали?
— Петровны!
— А-а-а! — радовался дед Митя. — Ну, Петровне здоровья!
Мы с Дашей носились между кухней и комнатой, раздвинули стол, достали из шкафа сервиз «Мадонна», который Валентина Петровна берегла с восемьдесят шестого года «на особый случай». Особый случай наступил, видимо, только сейчас. Даша накрасила бабушке губы своей помадой, и Валентина Петровна полчаса не отходила от зеркала:
— Ой, вырядилась, как молодуха. Ой, Дашка, сотри. Нет, не стирай.
Где-то около трёх, когда Галина Семёновна уже растягивала баян на «Огней так много золотых», зазвонил телефон. Видеозвонок в «Одноклассниках»: Даша полгода назад показала бабушке, как его принимать, и до сих пор никто ни разу им не пользовался.
На экране было море, пальмы и солнце, Стас в белой рубашке и Лера в шляпе.
— Мам! С юбилеем! — закричал Стас. — Семьдесят пять! Ну ты даёшь! Мы тут за тебя бокальчик…
И осёкся. Камера у мамы смотрела прямо на стол: торт, сервиз «Мадонна», Зоя с холодцом, Галина Семёновна с баяном и я с ножом для торта.
— Это… кто там? Марина?
— Здравствуй, Стас, — сказала я.
— Пап, привет! — Даша наклонилась в кадр.
Лера что-то шепнула ему на ухо. Стас сделал лицо, какое бывает у мужчин, когда их застали врасплох и надо срочно найти, кто виноват.
— Даш, а ты чего там? Ты ж в Казани.
— Прилетела, пап.
— А мне почему не сказала? Мы бы…
— Вы бы что, пап? — спросила Даша очень спокойно. — Вы бы вернулись?
Стас помолчал. Где-то за ним шумело море. Потом он повернулся ко мне, будто главной здесь была не Даша, а я:
— Марина, ты, конечно, молодец. Устроила тут показательное выступление. Кому ты что доказываешь? Ты же понимаешь, что ты нам не родня. Ты бывшая. У тебя есть своя семья, вот и занимайся ею. Это моя мать.
Все замолчали. Галина Семёновна сжала баян, и он тихо охнул. Зоя перестала жевать. Даже дед Митя в углу почуял тишину и спросил вполголоса:
— Чего там?
Я хотела что-нибудь ответить. Двадцать два года брака, девять лет развода, пропавшая пятёрка за банкет, Гена в Нижнем — у меня было что сказать, честное слово. Слова уже лезли в горло.
Но первой заговорила Валентина Петровна. Она взяла телефон в обе руки, поднесла к лицу так близко, что Стас, наверное, видел только её глаза над Дашиной помадой, и сказала тихо:
— Стасик, сынок. Ты мне скажи, какого числа у тебя день рождения?
— Мам, ну ты что… Третьего сентября.
— Правильно, третьего сентября. Я тебе третьего сентября звонила в два часа дня и в семь вечера. Ты трубку не взял. И не перезвонил. А потом Марине пожаловался, что мать тебя не поздравила.
— Мам, я был занят, у меня там…
— Я тебе с марта звоню, Стасик. С марта ты мне не позвонил ни разу. Марина в больнице мой телефон посмотрела и всё сфотографировала. Я сначала ругалась, а потом думаю: и правильно. Пусть будет на бумаге, а то ведь скажут, что старуха выдумала.
Стас открыл рот.
— А Марина, — продолжила Валентина Петровна, — мне не родня, это ты верно говоришь. По документам. Только родня, Стасик, это не документ. Родня — это как человек себя ведёт. Кто приехал, тот и родня. А ты мне, выходит, родня по документам.
Я потом много раз вспоминала эти слова и пересказывала их Любе, Гене, сестре. А тогда Валентина Петровна просто положила телефон экраном вниз на клеёнку, прямо на нарисованную вишню. Голос Стаса ещё что-то бубнил: «Мам… мам, ты чего… мам…» Потом стих. Видимо, Лера увела.
Галина Семёновна вздохнула и растянула баян.
— Ну, — сказала она, — давайте, что ли, «Ой, цветёт калина». А то как на поминках.
Дед Митя громко крикнул из угла:
— Петровне здоровья!
И все засмеялись, даже Валентина Петровна. Особенно она.
Домой мы вернулись к полуночи. Даша спала, привалившись к окну, а у меня на коленях стоял пакет с холодцом, который Зоя всё-таки впихнула «для Гены, чтоб не дулся».
Гена дулся. Вернулся из Нижнего четырнадцатого, сдержанный, вежливый, с магнитиком для холодильника («Наташка передала»). Неделю мы разговаривали как соседи по коммуналке: «Чай будешь?» — «Буду». — «Хлеба нет». — «Куплю». Я не оправдывалась, а он не упрекал. Ходили вокруг друг друга, как два кота вокруг одной миски.
На восьмой день он пришёл с работы, сел за кухонный стол и сказал:
— Марин.
— Что?
— Мне Наташка видео прислала. Из «Одноклассников». Там какая-то Галина выложила, с баяном.
Я замерла. Я знала, какое видео. Галина Семёновна снимала праздник на свой телефон и записала весь разговор со Стасом, от «Ну ты даёшь» до «Кто приехал, тот и родня». Выложила с подписью: «Юбилей Валечки. Невестка с внучкой приехали, а сын с моря звонит». Видео разошлось по чужим страницам, под ним было уже триста комментариев, и половина там ругалась.
— И что Наташа?
— Наташка ревела. Сказала: «Генка, такую женщину держи двумя руками». И ещё сказала, что если бы её Серёга так с матерью… — он махнул рукой. — В общем, неправ я был.
— Ген, ты был прав. По-своему.
— По-своему все правы. — Он помолчал. — Я тебе твою пятёрку за банкет отдам.
— Не надо.
— Надо, — упрямо сказал Гена. — Это я с Наташкой всё решил и тебя не спросил. Ты мне ещё летом говорила, что у Валентины Петровны в декабре юбилей. Я мимо ушей пропустил.
Я посмотрела на него, на его усы и на руки теплотехника, и подумала, что, может, родня и правда начинается не со свидетельства, а с того, кто моет за собой тарелку и признаёт, что пропустил мимо ушей.
Люба, правда, так и не согласилась.
— Ты всё равно неправа, — говорила она мне в обеденный перерыв, тыкая вилкой в контейнер с гречкой. — Публично человека опозорила. Пусть бывший, пусть неправ, но это его мать, его семья, его дела. Ты влезла. Галина эта выложила, теперь вся страна знает, что Стас твой — плохой сын. А может, у него свои причины? Может, она его в детстве лупила? Ты ж не знаешь.
— Люба, я ничего не выкладывала.
— А торт? Ты же этот торт не для неё пекла, а чтобы ему доказать.
Я задумалась. Сколько раз потом думала, столько и не знала ответа. Наверное, и то и другое. Пекла для неё. А что у Стаса вытянется лицо, когда увидит, — ну да, я об этом думала, когда взбивала масло. Святая я, что ли.
В комментариях под видео спорили так же. «Невестка — золото, сын — позор». «А мне жалко сына, его при всех унизили, а бабка сама, может, его так воспитала». «Бывшая жена у бывшей свекрови на юбилее — это ненормально, это месть». «Родня — это поведение, а не печать в паспорте, подписываюсь под каждым словом». Кто-то даже поставил хештег #родняэтоповедение, и под ним потом набралась сотня чужих историй: про тётю, которая выхаживала племянника, про бывшего тестя, который до сих пор возит внуков на рыбалку, про родного брата, который не пришёл на похороны.
Даша прочитала всё, до последнего комментария, и сказала:
— Мам, они там все про себя пишут. Не про нас.
— Знаю.
— И про папу тоже не надо ничего думать. Он не злой. Он просто… в своей Анталье.
Стас не звонил ни мне, ни Даше, ни матери. Прошёл месяц, второй, третий. Валентина Петровна по воскресеньям рассказывала мне про огород, про Зойкиного внука, про то, что Тайсон опять подрал соседского кота. Про сына ни слова. Телефон у неё теперь, я заметила, лежал экраном вниз.
А в марте, одиннадцатого числа, Стас позвонил мне сам.
— Марин, — голос у него был странный, сиплый, — у тебя минута есть?
— Есть.
— Слушай… Мать мне эсэмэску прислала. Сегодня утром.
— Поздравляю. А с чем? У тебя ж в сентябре.
— Да не поздравление. Просто так. Я тебе сейчас прочитаю.
Он прочитал, медленно, как ребёнок читает букварь:
— «Стасик здравствуй как ты как Лера у меня всё хорошо давление в норме таблетки пью Мариночка напоминает. Мама Валя».
Он замолчал.
— И что? — спросила я.
— Марин, она мне не писала не помню сколько лет. Тебе каждый год пишет, она сама хвасталась. А мне только звонила, а я… ну, ты знаешь. Я тут посмотрел пропущенные. Их там тридцать семь, Марин. За год тридцать семь.
Я ничего не сказала.
— «Мариночка напоминает», — повторил он. — Ты ей про таблетки напоминаешь?
— По воскресеньям.
— А я даже не знал, какие она пьёт.
Он сопел в трубку. А я стояла посреди кухни, смотрела на холодильник, где висели рядом магнит из Анапы, под которым когда-то лежала его записка, и новый, из Нижнего, Наташин, и думала: что ему сказать? Что всё правильно? Что поздно? Что можно ещё успеть?
— Позвони ей, — сказала я. — Только не в обед, у неё сериал. Вечером, после семи.
— Она возьмёт?
— Стас, она всегда берёт. Это ты не брал.
Он позвонил в тот же вечер, в семь пятнадцать. Я знаю, потому что в семь сорок Валентина Петровна позвонила мне. Голос у неё был такой, какой я последний раз слышала году в две тысячи третьем, когда Даша пошла в первый класс.
— Мариночка! Ты представляешь, Стасик позвонил! Двадцать минут говорили! Про давление спрашивал! Говорит, летом приедет, забор поправит. Врёт, поди, не приедет. А может, и приедет, кто его знает.
— Может, и приедет, — сказала я.
— А ты приедешь?
— Приеду.
— Ну вот и хорошо, — сказала Валентина Петровна. — Вот и хорошо. Я тебе на день рождения напишу, ты не думай, я не забыла. Я и Стасику теперь напишу, в сентябре. Ты мне только напомни. Хотя чего напоминать, у меня на календаре обведено.
Она и написала. Третьего сентября, в семь двенадцать утра, Стасу пришло сообщение, первое поздравление от матери не голосом, а буквами. Он мне его переслал с одним словом: «Смотри».
«Мариночка с днём рождения тебя дорогая здоровья счастья чтобы всё было хорошо и Дашеньку поцелуй. Мама Валя».
Слово в слово. Скопировала моё, а имя поменять забыла.
Я хохотала минут пять, до икоты. Гена прибежал из комнаты и решил, что у меня истерика. Потом я позвонила Стасу, и он, к моему огромному удивлению, тоже смеялся, впервые лет за десять, по-настоящему, по-человечески.
— Ну хоть так, — сказал он. — Хоть Мариночкой.
— Ты не обижайся. У неё просто шаблон один.
— Да я не обижаюсь, Марин. — Он помолчал. — Шаблон-то, выходит, хороший.
Этот скриншот теперь тоже лежит у меня в альбоме «Валентина Петровна». Десятый по счёту и единственный, который пришёл не мне.
Весной я лежала одна после операции — а летом золовка приехала ко мне на дачу как должное