— Вер, глянь, это не наша кухня? — Валера сунул ей телефон прямо под руку, когда она раскладывала свекрови таблетки по коробочке с днями недели.
Вера на всякий случай отодвинула понедельник со вторником подальше, чтобы потом не перепутать, и взяла телефон. На экране была страница её двоюродной сестры Жанны. Фотографий штук десять, яркие и ровные, как из каталога: угловой диван цвета пыльной розы с горкой подушек, белый робот-пылесос посреди ковра, торшер с бахромой, а на последнем снимке кухня. Зелёный кафельный фартук над мойкой и одна плитка во втором ряду, чуть темнее остальных.
— Моя плитка, — сказал Валера таким голосом, будто у него со двора машину угнали. — Мне тогда одной штуки не хватило, я из другой партии взял. Шестнадцать лет на неё смотрел, думаешь, я её не узнаю?
Подпись под фотографиями Жанна сочинила длинную: «Ну вот и свершилось. Наша новая квартира. Всё сами, всё своими руками, без чьей-либо помощи. Кто говорил, что в сорок пять поздно начинать жизнь заново, смотрите и завидуйте».
— Своими руками, — повторил Валера. — Моими руками, если уж на то пошло. Я там и плитку клал, и полы перестилал, и смеситель в марте менял, чтобы ей ключи отдать с нормальным краном.
Вера пролистала комментарии. Первой, конечно, отметилась тётя Люда, Жаннина мама: «Доченька, наконец-то, заслужила, я всегда знала». Дальше шли сердечки от незнакомых женщин, поздравления от Жанниных коллег из турагентства, а одноклассница Олеся Крюкова спрашивала: «Жанн, поздравляю. Купили или ипотеку взяли? Какой район?» Жанна ответила ей через двадцать минут: «Своё, Олесь, без всяких ипотек. Дзержинский район, Ленинградский проспект, всё под боком».
Вера засмеялась. Смешно ей не было, просто ничего другого в ту секунду не получилось.
Квартиру на Ленинградском они с Валерой купили весной две тысячи первого, когда Тимке было четыре года. Брали на моторном заводе ссуду, пять лет её отдавали, Валера по выходным шабашил, клал людям плитку в ванных, а до своей кухни у него руки дошли только в две тысячи девятом. Двушка была небольшая, пятьдесят два метра, но в ней прошла вся их взрослая жизнь, и уезжать оттуда они не собирались. А потом Антонина Петровна, Валерина мама, стала забывать про газ. Сначала у неё чайник выкипел до черноты, потом соседка позвонила, что из-под двери пахнет, а потом свекровь выпила таблетки за среду и за четверг сразу и полдня проспала, не отвечая на звонки. Валера сказал, что больше так не может, и полтора года назад они перебрались к ней в Заволжский район.
Своя квартира полгода стояла пустая. Валера ездил туда то кран подтянуть, то розетку поменять, а Вера прикидывала, кому сдать, чтобы не страшно было. Деньги нужны были не на баловство: Тимофей с женой копили на первый взнос по ипотеке, и Сомовы пообещали добавить им четыреста тысяч. С аренды как раз и собирались откладывать.
Тут и позвонила Жанна.
— Верунь, ты же знаешь мою ситуацию, — жаловалась она в трубку. — Мы со Стасом у его матери в одной комнате, она меня за человека не считает, я у неё на кухне чашку не могу поставить, куда хочу. Мне сорок пять лет, а я как приживалка. Сдай нам, а? Мы аккуратные. Мы ж свои, не какие-то люди с улицы.
Вера тогда даже обрадовалась. Чужих она побаивалась, наслушалась историй, как квартиранты съезжают ночью, оставив долги за свет и прожжённый матрас. А тут сестра, хоть и двоюродная, но своя, с детства знакомая: на каникулах у бабы Шуры в Рыбинске они на одной раскладушке спали.
Договорились на пятнадцать тысяч в месяц, коммуналка отдельно, по квитанциям. Вера понимала, что это мало, но Жанна так жалобно рассказывала про свекровь, что торговаться было неловко. Договор она тоже не предложила. Хотела, даже распечатала бланк на работе, но так и увезла его обратно в сумке. Неудобно было предлагать родне: ну как сунуть бумагу на подпись сестре, с которой на одной раскладушке спала. Будто не доверяешь.
— Вот тебе и раскладушка, — сказал Валера, словно подслушал её мысли. — Выселяем. Завтра после смены еду, ключи на стол, и пусть идёт обратно к свекрови чашки расставлять.
— Подожди, не горячись, — Вера сделала скриншот поста, потом ещё один, с комментариями. Зачем, она и сама пока не знала, но сделала.
— Это я горячусь? — возмутился Валера. — Она мою плитку себе в заслуги записала.
Из комнаты выглянула Антонина Петровна с газетой кроссвордов.
— Кто там у вас без ипотеки живёт? Пусть мне расскажут, как это, я тоже хочу.
— Жанна, мам. В нашей квартире.
— А, ну в чужой-то квартире без ипотеки каждый умеет, — рассудила свекровь и ушла обратно к телевизору.
Вера ещё раз открыла фотографию дивана. Такой угловой велюровый она видела в торговом центре, когда искала свекрови кресло, и цены там начинались от семидесяти тысяч. Рядом стоял пылесос, который сам ездит по квартире. А в мае Жанна занимала у неё пять тысяч до зарплаты и так и не отдала, при встрече только разводила руками: «Верунь, ну ты же знаешь, как сейчас с деньгами».
На работе Вера показала скриншоты Римме Ильиничне, с которой двенадцать лет сидела стол к столу в сметном отделе. Римма была старше на пять лет, вырастила двоих сыновей и ко всему в жизни относилась без лишнего волнения.
— Ну похвасталась баба, тебе-то что? — Римма вернула телефон. — Поставь сердечко и живи спокойно. Она ж твою квартиру не продаёт.
— Она пишет, что своё.
— Ой, Вер. Моя невестка каждую поездку к нам на дачу выкладывает, будто в Альпы съездила, у неё на фотографиях наши кабачки как экзотика выглядят. Я что, буду в комментариях писать, что кабачки мои? Сделай вид, что тебе смешно. Посмеёшься, и голова не болит. А начнёшь выяснять, так это ж родня, они тебе до пенсии вспоминать будут.
Вера кивнула, но смешно ей так и не стало. В обед она набрала Жанну.
— Верунь, привет, — Жанна ответила весело, на фоне играла музыка. — Видела мои фотки? Правда, красиво получилось? Я полдня свет выставляла, у нас в агентстве так номера в отелях снимают, я научилась.
— Видела. Жанн, а почему «своё»? Ты же Олесе написала, что квартира своя, без ипотеки.
— А что я ей должна была написать? — удивилась Жанна. — Что снимаю у сестры? Вер, мне сорок пять лет. Олеся в Москве, у неё муж, дом, она на меня ещё в школе сверху вниз смотрела. Я что, перед ней позориться должна?
— А передо мной, значит, можно.
— А ты-то тут при чём? — Жанна даже засмеялась. — Я же не написала, что купила. Я написала, что наша. Наша новая квартира. Мы в ней живём? Живём. Новая она для нас? Новая. Всё честно. Ты как бухгалтер, честное слово, к каждой запятой цепляешься.
— Я сметчик.
— Тем более. — Жанна помолчала и вдруг сменила тон. — И вообще, Вер, если по справедливости, то эта квартира и так немножко наша. Мама говорит, бабушка тебе на неё денег дала, когда дом в Рыбинске продали. А бабушка у нас общая.
Про бабушкины деньги Вера слышала впервые за двадцать пять лет.
— Жанн, ты сейчас серьёзно?
— Ну так мама говорит, я не вникала, у меня тогда своя свадьба была. Всё, Верунь, у меня клиенты пришли. Не дуйся.
Вера положила телефон на смету и минут десять сидела над одной и той же строчкой, пока Римма не спросила, не нужно ли ей чего. Ничего ей было не нужно, разве что понять, когда сестра успела записать её квартиру в бабушкино наследство.
Тимофей позвонил вечером сам: Лена, его жена, тоже видела пост, Жанна была у неё в друзьях ещё со времён их свадьбы.
— Мам, я не понимаю, о чём тут думать, — сказал сын. — Выселять не надо, это скандал на весь Рыбинск, все тётки до Нового года обсуждать будут. Но и молчать тоже не дело. Ставь цену по рынку. Ты знаешь, почём сейчас двушка на Ленинградском?
— Примерно знаю.
— Мам, «примерно» — это не про тебя. Ты у нас каждый гвоздь в смете считаешь.
Вера позвонила Ольге Марковне, риелтору, которая когда-то помогала Римминому сыну с разменом. Та выслушала метраж, этаж и адрес и ответила, не задумываясь:
— Двушка пятьдесят два метра, с мебелью и нормальным ремонтом, остановка у дома, школа рядом — от тридцати двух до тридцати шести тысяч плюс счётчики, такие за неделю уходят. Договор на срок меньше года регистрировать не нужно, подписываете в двух экземплярах с описью имущества, а доход оформляете как самозанятая, это четыре процента.
Вера записала всё в блокнот, тот самый, в котором вела свекровины расходы. Тридцать четыре минус пятнадцать выходило девятнадцать тысяч в месяц. Жанна жила у них восьмой месяц, значит, сто пятьдесят две тысячи, почти половина того, что они обещали Тимке. Лена уже два раза переносила поход в банк, потому что на взнос не хватало, и Вера каждый раз чувствовала себя виноватой, хотя виноватой вроде бы не была.
Она смотрела на эту цифру и думала, что Римма, наверное, права, и Тимка прав, и даже Валера со своим «выселяем» по-своему прав. Только легче от этого не становилось.
К вечеру под Жанниным постом стало шумно. Первой отметилась Нина Павловна Глушкова, соседка с Вериной бывшей площадки. В свои семьдесят три она освоила телефон получше иного школьника и сидела в соцсети с утра до ночи. Написала она вроде бы ласково: «Жанночка, поздравляю. А Вера Николаевна знает, что вы квартиру купили? А то я её поздравить хотела, а она молчит, скромничает».
Олеся Крюкова тут же поинтересовалась, кто такая Вера Николаевна. Нина Павловна охотно объяснила: «Хозяйка. Они с Валерой тут двадцать с лишним лет жили, а Жанночка у них с марта живёт, я ж напротив, мне всё видно. Диван вот в субботу привезли, грузчики стенку в подъезде ободрали».
Жанна ответила коротко: «Нина Павловна, не лезьте, пожалуйста, в чужие семейные договорённости». Нина Павловна обиделась и написала, что двадцать лет приглядывала за Вериной квартирой, когда Сомовы уезжали в отпуск, так что ей тут ничего не чужое.
Потом подключилась тётя Люда. Под постом она написала только: «Кому-то, видно, завидно, что у моей дочери всё хорошо». А Вере позвонила.
— Ты это бабку подговорила? — начала она без всякого «здравствуй». — Жанночка мне весь вечер в трубку плачет. Ты что, сестру на весь интернет позорить решила?
— Тётя Люда, я ни слова не написала.
— Не написала, так напишешь, я тебя знаю. У тебя две квартиры, Вера, две. А у Жанночки ничего, она второй раз жизнь с нуля начинает. Тебе жалко, что девочка на диване красиво посидела?
— Тётя Люда, квартира у меня одна, вторая свекровина. А девочке сорок пять.
— Вот и видно, что тебе лишь бы посчитать. И про бабушку не забывай. Мама тебе на эту квартиру помогла, я точно помню.
Тётя Люда положила трубку, не попрощавшись. Вера пошла на кухню, где Валера отмывал кастрюлю с таким усердием, будто собирался протереть её насквозь.
— Ну что там?
— Тётя Люда говорит, я жадная. И что бабушка мне на квартиру деньги давала.
— Какая бабушка? — Валера даже кастрюлю отставил. — Мы в первом году покупали. Баба Шура тогда ещё в своём доме жила, огурцы солила и нас каждый август в гости звала. Дом продали после неё, в четвёртом.
— Я помню.
— И деньги поделили пополам, между твоей мамой и Людкой. Людка свою половину на Жаннину первую свадьбу с Генкой спустила, ещё и лимузин белый заказывали, полгорода сбежалось смотреть.
— Я тоже помню, я на этой свадьбе была.
— Вот, — Валера снова взялся за кастрюлю. — Выселяем, и весь разговор.
Антонина Петровна, которая, как выяснилось, всё слышала из комнаты, пришла на кухню за водой и задержалась.
— Выселишь, сынок, и будешь виноватым, — сказала она. — В Рыбинске до старости будут рассказывать, как Сомовы родную сестру на улицу выкинули. А ты, Вера, раз она людям квартиру показала, так пусть люди и знают, чья квартира. Только по-хорошему, без ругани. В ругани она тебя всё равно переговорит, у неё язык длиннее.
Вера подумала, что свекровь, которая не всегда помнит, пила ли утром таблетки, в людях разбирается получше их всех.
В молодости, ещё в Рыбинске, Вера после школы два года работала табельщицей на заводе и писала заметки в заводскую многотиражку. Ничего особенного: про передовиков, про субботники, про новую столовую. Редактор, Михаил Ефимович, правил её тексты красной ручкой и повторял: «Пиши так, Верочка, чтобы ни одно твоё слово нельзя было вырвать и показать против тебя. Злость оставь для кухни, в газету идут факты, и вежливо». Потом был строительный техникум, сметы, Ярославль, а правило осталось, Вера по нему даже объяснительные на работе писала.
Она села за стол с телефоном. Валера пристроился напротив.
— Напиши: «Жанна, верни плитку», — предложил он.
— Плитка в стене.
— Тогда: «Жанна, совесть у тебя есть?»
— Валера.
— Молчу. Только про диван спроси, на какие шиши диван.
Первый вариант Вера стёрла. Во втором было слово «присвоила», в третьем «удивлена», и оба звучали так, будто тётя Люда права и Вера просто завидует. Четвёртый она писала почти час, проверяла каждое слово, как цифру в смете, а когда Валера тянулся посмотреть, закрывала экран ладонью. Потом прочитала вслух:
«Жанна, с новосельем вас со Стасом. Рада, что в нашей с Валерой квартире вам уютно, на фотографиях она даже лучше, чем при нас. Плитку на кухне Валера клал сам в 2009 году, приятно, что держится. Раз многие спрашивают про ипотеку, отвечу за тебя: ипотеки и правда нет, квартиру мы купили в 2001 году и давно за неё рассчитались, а вы снимаете её у нас с марта. Договор мы тогда по-родственному не оформили, в четверг привезу, подпишем как положено. Тёте Люде привет».
— «Тёте Люде привет», — со вкусом повторил Валера. — Вот это хорошо. Это как в перчатке, а по щеке.
— Это не по щеке. Это просто привет.
Вера нажала «отправить» в половине двенадцатого ночи и пошла спать.
Утром под Вериным комментарием было сорок две отметки и почти столько же ответов. Вера читала их в маршрутке и чуть не проехала свою остановку.
Олеся Крюкова написала: «Жанна, так вы снимаете? А зачем тогда было писать, что своё? Я ж от души поздравляла». Какая-то Жаннина коллега спросила, неужели не неудобно было выдавать родственную квартиру за свою, и тут же сама себе ответила, что ей бы точно было неловко. Нина Павловна поставила три аплодирующих смайлика. Зато Жаннина школьная подруга вступилась: «Вера Николаевна, ну зачем же так при всех? Можно было по-тихому, по-семейному». Под этим набралось двадцать отметок, и Вера честно призналась себе, что в чём-то подруга права.
А ещё ей в личные сообщения написала незнакомая женщина по фамилии Ступина: «Здравствуйте, увидела вашу квартиру у Жанны. Если она будет съезжать, мы с мужем готовы снять, нам как раз в этом районе нужно, сыну школа рядом. Сколько хотите?» Через час написала молодая пара, тоже про квартиру.
Римма, когда Вера показала ей переписку, только покачала головой.
— Рынок-то за тебя, Вер, это да. А родня нет. Родню на людях не трогают, это тебе ещё припомнят. Будешь права, но одна на всех днях рождения.
— Я никого не трогала. Я написала, как есть.
— Вот за «как есть» больше всего и обижаются.
Жанна к обеду пост не удалила, но комментарии под ним закрыла. Зато Вере в личку посыпались сообщения, одно за другим, пока она стояла в очереди в столовой.
«Ты меня опозорила на весь город».
«Удали немедленно».
«Олеся теперь всем растрезвонит».
«Я тебе как сестре доверяла».
«Тебе денег мало, что ли? Так бы и сказала, а не устраивала цирк».
«Мама из-за тебя давление три раза мерила».
«Никакой договор я подписывать не буду, мы не чужие».
Вера ответила одним сообщением: «Жанна, в четверг в семь вечера приеду с Валерой и договором. Если удобнее в другой день, напиши». Ответа не было до самого вечера, потом пришло короткое: «Приезжай. Посмотрим».
К четвергу Вера готовилась, как к сдаче объекта. Нашла нормальный образец договора найма, сверила с тем, что говорила Ольга Марковна, и вписала: тридцать четыре тысячи в месяц, коммунальные платежи по счётчикам отдельно, оплата до пятого числа на её счёт, срок одиннадцать месяцев. Нанимателем записала Стаса, Жанну проживающей: Стас хотя бы трубку с первого раза берёт. Составила акт приёма-передачи и опись: холодильник, стиральная машина, шкаф-купе, кухонный гарнитур, два кресла, обеденный стол и четыре стула. Валера настоял, чтобы отдельной строкой шла и плитка.
— Плитка не имущество, Валер, это стена.
— Впиши, — упёрся он. — «Фартук кухонный, плитка керамическая, зелёная, состояние хорошее». Пусть знают.
Вера вздохнула и вписала.
Выписку из ЕГРН она заказала через Госуслуги, пришла та на следующий день, и Вера распечатала её на работе в двух экземплярах. Римма заглянула через плечо.
— А это-то зачем? Она что, сомневается, что квартира твоя?
— Тётя Люда сомневается. И вообще, когда сдают квартиру, хозяин выписку показывает, так все нормальные люди делают.
Ничего нового в выписке не было: общая совместная собственность, Сомова Вера Николаевна и Сомов Валерий Аркадьевич, основание — договор купли-продажи, дата государственной регистрации права — четырнадцатое марта две тысячи первого года. Вера смотрела на эту дату и вспоминала, как в тот март они с Валерой отмывали пустую квартиру после прежних хозяев, а четырёхлетний Тимка бегал по комнатам и кричал, чтобы послушать эхо.
В четверг ровно в семь они поднялись на четвёртый этаж. Дверь напротив приоткрылась, Нина Павловна кивнула Вере, как сообщнице, и тут же закрылась.
Дверь открыл Стас и молча посторонился. Жанна сидела на угловом диване с телефоном и встала не сразу.
— Проходите, раз пришли. Только разуйтесь, у нас ковёр новый.
— Ковёр-то хоть ваш? — не удержался Валера, и Вера толкнула его локтем.
Сели на кухне, за тот самый стол, который Сомовы оставили вместе с гарнитуром. Валера устроился так, чтобы видеть свою плитку. Вера разложила два экземпляра договора, акт, опись и выписку.
— Это, по-твоему, нормально? — начала Жанна, к бумагам даже не притронувшись. — Родную сестру через бумажки? Ты бы ещё нотариуса притащила.
— Нотариус для найма не нужен, достаточно двух подписей.
— Я не про это.
Стас взял договор и стал читать, медленно, водя пальцем по строчкам, как читают люди, которые не любят подписывать непонятное. Жанна говорила.
— Тридцать четыре тысячи, Вер. Тридцать четыре с родни. Да за такие деньги можно в новостройке снять, с консьержем.
— Можно, — согласилась Вера. — Ольга Марковна сказала, в нашем районе от тридцати двух до тридцати шести, я взяла середину. Если не устраивает, я ничего не навязываю. Мне уже две семьи написали, что готовы заехать хоть через неделю.
— Ты меня выгоняешь, что ли?
— Нет, Жанн, я тебе предлагаю договор.
— Да чего ты шумишь, Жан? — Стас поднял голову от бумаг. — Нормально тут всё написано. Тридцать четыре и счётчики. Мы ж и так тридцать платим, разница четыре тысячи. Я думал, хуже будет.
Вера посмотрела на Жанну. Жанна смотрела в договор, который так и не взяла в руки.
— Тридцать? — переспросила Вера.
— Ну да, — Стас пожал плечами. — Пятнадцать я, пятнадцать Жанна. Я ей каждый месяц перевожу, она вам отдаёт одним платежом. Коммуналку я отдельно с телефона плачу, Жанна мне квитанции скидывает. Так ведь?
Вера достала телефон, открыла банковское приложение и положила его на стол экраном вверх. Восемь переводов с марта, каждый между пятым и седьмым числом, каждый от Жанны Игоревны Е. и каждый ровно на пятнадцать тысяч.
— Мне приходит пятнадцать, Стас. Каждый месяц, одним переводом, с Жанниной карты. Других нет.
Стас посмотрел в телефон, потом на жену.
— Жан?
— Ну что «Жан»? — Жанна наконец взяла договор, но только чтобы сложить его пополам. — Мы договаривались по-родственному. Какая разница, сколько и кто кому. Ты что, при них будешь деньги считать?
— А при ком мне их считать? — спросил Стас, и злости в голосе у него не было, одна растерянность. — Я матери говорил, что тридцать платим. Она ещё смеялась, что сестра у тебя недешёвая.
Валера кивнул в сторону комнаты, где через открытую дверь был виден диван со всеми его подушками.
— Вера такой в торговом центре видела. От семидесяти тысяч.
— Валера, — остановила его Вера.
Но Стас уже считал вслух, загибая пальцы:
— Восемь месяцев по пятнадцать, сто двадцать. Выходит, Жан, я один за квартиру платил, а ты свою половину на диван отложила. И на пылесос.
— А что такого? — Жанна вскочила. — Я что, права на диван не имею? Я восемь месяцев одна тут всё обустраивала, пока ты свой хлеб по магазинам развозил. Мне тоже хочется пожить по-человечески. И вообще, тут ещё надо разобраться, чья это квартира. Мама точно помнит, что бабушка Вере на неё деньги давала.
— Я знаю, что помнит тётя Люда, — Вера пододвинула к ней выписку. — Посмотри дату регистрации, четырнадцатое марта две тысячи первого года. Бабушкин дом продали в четвёртом, после неё, и деньги поделили пополам между моей мамой и твоей. Твоя мама на свою половину тебе свадьбу с Геной справила, с белым лимузином. Я на ней была, если помнишь.
Жанна на выписку даже не посмотрела. Посмотрел Стас, внимательно, потом положил листок обратно.
— Подписываю, — сказал он и достал ручку. — Только переводить буду сам. Напишите мне реквизиты, Вера Николаевна.
— Стас, ты с ума сошёл? Тридцать четыре тысячи! Мы так не договаривались.
— Мы с тобой договаривались на тридцать, — ответил Стас. — Тридцать я и плачу, ещё четыре как-нибудь найду. А ты мне, Жан, разницу за восемь месяцев вернёшь. Сто двадцать тысяч. Хоть диваном.
Жанна ушла в комнату и так хлопнула дверью, что Нина Павловна наверняка услышала это через площадку.
Стас расписался на обоих экземплярах договора, на акте, на описи. Дойдя до строчки про плитку, он поднял глаза на Валеру.
— Это вы клали?
— Я. В девятом году.
— Хорошо положили. Только вон одна темнее.
— Партии не хватило, — с достоинством объяснил Валера. — Это не брак, это история.
Тётя Люда с того четверга Вере не звонила. Рыбинская родня разделилась: мамина двоюродная сестра тётя Валя прислала открытку с котом и подписью «Правильно сделала», а тётя Люда, как передавали, всем рассказывала, что Верка из-за денег сестру с мужем рассорила. Римма на работе только вздохнула, что предупреждала. Тимофей сказал «наконец-то» и в тот же вечер сел с Леной пересчитывать, сколько им осталось до взноса.
Пятого числа на Верин счёт пришло тридцать четыре тысячи от Станислава Евгеньевича Е., в назначении платежа значилось: «аренда по договору». Вера оформила в приложении самозанятость, заплатила свои четыре процента, тысячу триста шестьдесят рублей, двадцать тысяч перевела Тимке, а остальное отложила на свекровины расходы. Ступиной она написала, что квартира сдана по договору, и та ответила смайликом.
А вечером, впервые с мая, от Жанны Игоревны Е. пришло пять тысяч. В назначении платежа не было ни слова.
Жаннин пост так и висел на странице, только подпись под ним стала другой: «Наше временное гнёздышко. Всё ещё впереди». Комментарии были закрыты.
Через пару дней Валера, листая ленту, присвистнул и показал Вере телефон. На Жанниной странице висело новое объявление: «Продаю угловой диван, велюр, цвет пыльная роза, почти новый. Торг уместен. Самовывоз, четвёртый этаж, Ленинградский проспект».
— Ну хоть адрес честно написала, — сказал Валера.
Антонина Петровна, сидевшая рядом над кроссвордом, постучала ручкой по газете.
— Вера, подскажи. «Временное жилище», пять букв, последняя «ш».
— Шалаш, мама, — ответил за жену Валера, не отрываясь от телефона. — Вписывай, подходит.
— Тебе же на тот свет с собой не унести — так сватья просила у меня 500 тысяч на квартиру детям