— Светочка, сюда, сюда садись. Тебе-то уже всё равно.
И Зоя Павловна похлопала ладонью по углу стола. Этот жест я знаю шестнадцать лет: два хлопка, как кошку подзывают.
Мне всё равно, потому что «на углу сидеть — семь лет замуж не выйдешь». А я разведённая, и замуж мне, по мнению бывшей свекрови, уже не надо и не светит. Так что угол мой. Пожизненно. Как прописка.
Я села. Ножка стола сразу упёрлась в колено, правым локтем я задевала Виталика, мужа Жанны, а слева была дверь на кухню. Так даже удобнее: каждые десять минут кто-нибудь кричал: «Свет, там холодец, принеси!» — «Свет, хлеб кончился!» — «Светочка, чайник!» А с угла вскочить проще всех.
Вы спросите: зачем я вообще туда хожу? Разведена шестнадцать лет, бывший муж Олег живёт в Ярославле с новой женой, а я всё езжу к его маме на дни рождения.
Объясню. У меня сын Денис, у Дениса жена Оля и дочка Варя, шесть лет. Для Зои Павловны Варя — правнучка, свет в окне, и все праздники идут через Зою Павловну. Не приду я — Денису скажут: «Твоя мать гордая». А ещё, если я не приду, некому будет печь пирог с судаком. Зоя Павловна его тридцать лет называет «наш фирменный». Её он только в том смысле, что она его ест.
И третье, самое честное. Мне так было проще. Сидишь на углу, рот не открываешь, никто на тебя не смотрит. Много лет меня это устраивало.
Сначала про зубы, иначе ничего не будет понятно.
В девяносто седьмом, в феврале, я несла Дениса из садика. Ему было три года, шуба, валенки, тяжёлый, как мешок с картошкой. У остановки на Советской был лёд под снегом. Я поскользнулась и, пока падала, успела перевернуться, чтобы он упал на меня, а не на ступеньку. На ступеньку упала я. Лицом.
Два передних сверху, один сбоку, и губу зашивали.
Олег вечером посмотрел на меня и сказал:
— Ну хоть не ребёнок.
Тогда мне показалось, что он меня утешает. Лет через десять до меня дошло, что он сказал ровно то, что думал.
Потом был мост — на какие деньги нашлись. Через восемь лет мост треснул, а зубы, на которых он держался, пришлось удалять. Потом мост подешевле, потом снова удаление. К пятидесяти сверху своего почти ничего не осталось, и последние годы у меня съёмный протез. Утром надеваешь, вечером снимаешь в стаканчик. И всё это время я боюсь, что он выпадет, когда я засмеюсь.
Поэтому я не смеюсь. Ну, смеюсь, конечно, но в ладонь. Яблоки ем дома, порезанными дольками. На фотографиях стою с краю и улыбаюсь сжатыми губами. Варя однажды спросила:
— Баба Света, а почему ты всегда смеёшься в руку? Ты там что-то прячешь?
— Прячу, — сказала я. — Секрет.
— Покажи!
— Вырастешь — покажу.
Я портниха. Тридцать три года шью. Начинала в Кинешме на фабрике, где мама работала, в двадцать вышла за Олега и переехала сюда, в Кострому. Последние пятнадцать лет работаю на дому, оформлена самозанятой, всё через приложение, как положено. Подгоняю брюки, укорачиваю джинсы, меняю молнии, шью шторы на заказ, бывают свадебные платья, это когда повезёт. Клиенты идут по знакомству, хватает.
Однушка у меня на Давыдовском, на четвёртом этаже. Мастерская прямо в комнате: машинка, оверлок, манекен Галя (от «галантереи»), гладильная доска, которая не складывается уже лет десять. А чтобы клиентки на примерке не видели мою кровать, я отгородила угол занавеской. Сшила её из обрезков, лоскутную, тяжёлую. Там шёлк от чьих-то свадебных, там вельвет, там кусок плаща. Вся моя работа за тридцать лет на леске под потолком.
Клиентка стоит на табуретке, я подкалываю подол и разговариваю, не поднимая лица. В зубах булавки, так удобнее: никто не ждёт, что ты улыбнёшься.
И я копила. Это, наверное, главное.
Не на чёрный день. Чёрных дней у меня хватало, и выяснилось, что их переживаешь без всяких денег. Я копила на зубы. По-настоящему, на импланты, чтобы не в стаканчик. Шесть лет с каждого заказа откладывала часть на накопительный счёт, раз в год переводила на вклад. В этом году набралось восемьсот сорок тысяч, вклад заканчивался в ноябре.
Вы спросите: сколько можно копить, иди и делай. А я не шла. Каждый раз думала: а вдруг Денису понадобится. А вдруг Оле. А вдруг Зоя Павловна сляжет и Жанна скажет: «Свет, ну ты же одна, тебе куда деньги». На себя мне всегда было как-то неловко. На себя — это же не на дело.
Гена появился в мае.
Снял однушку на третьем этаже, прямо подо мной. Пятьдесят восемь лет, крепкий, усы, голос как у диктора на вокзале. Раньше водил маршрутку, «сейчас в поиске». Познакомились так: у меня потёк кран на кухне, и я спустилась спросить, не заливает ли.
— Заливает, — бодро сказал Гена. — Но вы не переживайте, я сейчас поднимусь и посмотрю. По-соседски.
Поднялся. Полез под раковину и через двадцать минут сказал:
— Прокладка. Всё. Живите.
— Сколько я вам должна?
— Да вы что, — он даже обиделся. — Какие деньги. Просто по-человечески.
Я запомнила это «по-человечески». Мне давно никто ничего по-человечески не делал. Мне делали либо за деньги, либо одолжение.
Дальше пошло само. Гена занёс мне мешок картошки: «Мать из Буя прислала, мне одному куда столько». Гена поменял розетку возле машинки, она у меня искрила. Гена прибил карниз, который два года висел на одном шурупе. Гена поднял на четвёртый этаж мою старую «Чайку» от мастера, а она в футляре весит как хороший чемодан.
— Света, — говорил он, утирая лоб, — ты как одна-то живёшь? Без мужика в доме разве жизнь?
— Нормальная жизнь. Тихая.
— Тихая — это не жизнь, это ожидание.
Сказал он красиво, я даже смутилась. И засмеялась. В ладонь, разумеется.
Он не заметил. Гена вообще никогда не смотрел мне в лицо. Он смотрел на розетку, на кран, на карниз, на мою комнату, как прораб на объект. Я решила, что он стеснительный. Мужчины его поколения и правда в глаза не смотрят, у них это вроде вежливости.
Подруга Нина из соседнего подъезда, у неё ателье на Ленина, сказала коротко:
— Светка, мужик, который бесплатно меняет розетки, или влюбился, или считает.
— Нин, ну что ты. Мне пятьдесят три, у меня зубы в стакане. В кого тут влюбляться.
— Вот я и говорю, — сказала Нина. — Считает.
Я на неё обиделась и неделю не звонила.
В августе я рассказала Жанне про вклад.
Жанна — сестра Олега, моя бывшая золовка, сорок девять лет, работает в аптеке. Из всей их семьи только она мне звонила просто так. Приносила Варе витамины, мне мазь для спины. Я её считала своей. Бывает такое родство, которое переживает развод: уже не родня, но и не чужая.
Я спросила у неё совета: продлевать вклад или уже снимать на зубы.
— Восемьсот сорок?! — Жанна чуть не уронила чашку. — Свет, ты что, подпольная миллионерша?
— Шесть лет, Жан. С каждого заказа.
— И всё в рот?
Сказала она это со смешком, но мне почему-то стало холодно.
— На зубы. Я так давно хочу.
— Ну, не знаю. Восемьсот тысяч в зубы. Можно же машину. Или Денису на квартиру. Или вложить, чтоб работали.
— Они и будут работать. Жевать.
Жанна засмеялась и сменила тему. Спросила, как там сосед.
— Какой сосед? — удивилась я. Я ей про Гену не рассказывала.
— Ну, Зоя Пална говорила, у тебя там какой-то мужчина появился. Помогает.
Откуда Зоя Павловна знает про Гену, я тогда не спросила. А зря.
В сентябре Зое Павловне исполнилось семьдесят восемь. Отмечали у неё, в трёшке на Профсоюзной. Я с утра испекла судака и ватрушки, к одиннадцати приехала на такси, а с двенадцати до трёх простояла у плиты. Зоя Павловна руководила из кресла.
— Свет, винегрет не так режешь. Олег любил кубиками помельче.
— Зоя Павловна, Олега тут нет. Он в Ярославле.
— Ну и что. Привычка-то осталась.
В три пришли гости. В половине четвёртого — Жанна с Виталиком. А за ними, с тортом «Наполеон» и хризантемами для именинницы, вошёл Гена.
Я так и встала с полотенцем в руках.
— Свет, ты чего? — Жанна расцеловала меня в обе щеки. — А, вы ж соседи! Мир тесный, а? Гена — двоюродный брат Виталика. Я тебе не говорила?
— Не говорила.
— Ну вот, говорю.
Гена мне подмигнул. Я улыбнулась сжатыми губами. Надо было уже тогда всё понять, а я даже обрадовалась. Подумала: теперь он не просто сосед, теперь почти свой.
Зоя Павловна похлопала ладонью по углу.
— Светочка, сюда.
А Гену посадила в середину, рядом с собой.
— Гена, садись в центр, ты мужчина видный. А Свете всё равно, ей уже на углу можно.
Гости засмеялись. Я тоже. В ладонь.
Часам к шести курильщики пошли на балкон, а я пошла в маленькую комнату собирать тарелки с журнального столика, там дети ели отдельно. Балконная дверь была закрыта не до конца, из щели тянуло дымом. Курили Гена, Виталик и, как выяснилось, Жанна.
Голос Жанны:
— Восемьсот сорок. На вкладе, до ноября. Сама мне показывала в телефоне. А ты весной не верил, когда я говорила, что она копит.
Я поставила тарелку на тарелку. Медленно, чтобы не звякнули.
Голос Гены:
— На первый взнос хватит. Берём «Ларгус» в кредит, я в такси. Она поручителем, доход у неё официальный, самозанятая. У меня-то кредитная история сама знаешь какая.
Виталик:
— А подпишет?
И Гена сказал фразу, которую я потом месяц слышала по ночам:
— Подпишет, куда денется. Ей пятьдесят три, зубов нет, у бывшей свекрови на углу сидит. Кому она ещё нужна. Скажу ей «будем вместе» — она и растает. Я ей уже и кран, и розетку, и карниз. Вложился.
Жанна засмеялась:
— Только Виталику сто пятьдесят сначала верни, как договаривались. А то ты у нас хитрый.
— Верну, верну. С первых денег.
Самое странное — не было ни слёз, ни дрожи. Я стояла с тарелками и думала о посторонних вещах. Что на верхней тарелке присох горошек и её теперь только отмачивать. Что за мой карниз Виталику, оказывается, причитается сто пятьдесят тысяч. Что «кому она нужна» сказано ровно тем же тоном, каким Олег сказал «ну хоть не ребёнок».
Они уже всё посчитали. Мой вклад, мой доход, мои годы, мои зубы. Всё, кроме меня. Меня в этом расчёте не было. Был кошелёк, который сидит на углу.
Я отнесла тарелки на кухню, налила горячей воды и положила их отмокать.
Потом вернулась на свой угол и доела кусок «Наполеона», который принёс Гена. Вкусный, кстати.
— Свет, ты чего такая тихая? — спросила Жанна, садясь обратно.
— Наелась, — сказала я. — Хорошо посидели.
Дома я не спала до трёх. Сидела за машинкой и порола старую молнию на чьей-то куртке. Когда голова не работает, пороть — лучшее занятие на свете.
А потом сделала то, чего не делала ни разу в жизни: спросила совета у человека, который в этом разбирается, а не у родни.
У меня есть клиентка Ирина Сергеевна, юрист в банке. Я ей четвёртый год подшиваю брюки: рост у неё метр пятьдесят два, а брюки она покупает модельные. На следующей примерке, с булавками во рту, я спросила как бы между делом:
— Ирина Сергеевна, а если человек подписал поручительство, а заёмщик платить перестал?
Она даже не посмотрела вниз, привыкла, что я там.
— Поручитель отвечает перед банком солидарно, Светлана Николаевна, то есть за весь долг, как сам заёмщик. Приставы арестуют счета и будут удерживать до половины дохода. Единственное жильё не заберут, но жить будете на то, что останется.
— Ясно, — сказала я и подколола подол. — Тут ровно?
— Ровно. А вы что, кому-то поручителем собрались?
— Нет, — сказала я. — Уже нет.
На следующий день я пошла в банк и закрыла вклад досрочно. Проценты за десять месяцев сгорели, а это больше ста тысяч. Девушка в окошке три раза переспросила, понимаю ли я, сколько теряю.
— Понимаю, — сказала я. — Закрывайте.
Потом пошла в клинику на Мира, мимо которой шесть лет ходила и боялась поднять глаза на вывеску. Врачу на вид было лет тридцать пять. Он посмотрел снимок, потом меня. Кстати, посмотрел именно в лицо.
— Кость за эти годы, конечно, ушла, но на четыре импланта сверху её хватит. Временный несъёмный протез поставим на третий день после операции, постоянный — через четыре-шесть месяцев. Почему вы так долго тянули?
— Копила.
— На что?
— Вот на это, — сказала я. И сама удивилась, как просто это прозвучало.
Со всем, что положено, вышло шестьсот десять тысяч. Я подписала договор. Рука не дрогнула. В первый раз в жизни я расписывалась ради себя, а не за кого-то.
Гене в тот же вечер сказала, что через неделю уезжаю на три недели к маме в Кинешму, подлечиться. Он посочувствовал рассеянно и спросил:
— А вклад-то у тебя в ноябре кончается? Я чего спрашиваю: у меня мысль есть. Совместная. Вернёшься — поговорим.
— Обязательно поговорим, Гена.
Никуда я не поехала. А Гена, к счастью, сам уехал в Буй к матери копать картошку. Три недели снизу никто не прислушивался, когда у меня хлопает дверь.
Операцию расписывать не буду. Скажу только, что было не так страшно, как я себе рисовала все эти годы. На третий день я стояла в клинике перед зеркалом, и медсестра Даша сказала:
— Улыбнитесь.
Я улыбнулась и тут же закрыла рот рукой.
— Да вы чего! — засмеялась Даша. — Уберите руку. Они не выпадут. Они теперь ваши.
Я убрала. И долго стояла перед зеркалом. Смотрела на женщину, которую последний раз видела в девяносто седьмом году, в феврале, до того льда.
Оставалось двести тридцать тысяч. Тут я растерялась. Тридцать три года шью для других, а куда тратить на себя, не знала. Не умела.
Нине я позвонила первой. Это ей я в мае не поверила. Она пришла, ахнула, обняла, всплакнула и тут же взялась командовать:
— Так. Пальто.
— У меня есть пальто.
— У тебя есть мешок с пуговицами две тысячи девятого года. Ты себе, Светка, когда последний раз что-нибудь шила?
Я подумала. Выходило, что на свадьбу Дениса. Блузку. Из остатков чужого атласа.
Мы поехали в Ярославль, в магазин тканей, где я сто лет заглядывалась на итальянскую шерсть с кашемиром цвета топлёного молока. Двадцать две тысячи за метр. Я взяла три. Продавщица посмотрела на меня с уважением.
Пальто я шила девять вечеров, без спешки, с шёлковой подкладкой и петлями вручную. Первый раз в жизни шила вещь, которую у меня не будут принимать, придирчиво осматривать и спрашивать: «А в плечах можно посвободнее?» Плечи я сделала ровно по себе.
Потом парикмахерская. Двадцать лет я носила длинные волосы. Не потому, что нравилось, а потому, что ими можно было занавеситься: наклонила голову — и лица не видно. Мастер Лиля спросила:
— Как стрижём?
— Так, чтобы прятаться было нечем.
Лиля поняла. Остригла до плеч и покрасила в тёплый пепельный, седину закрыла.
И третья трата, которой я от себя не ожидала.
В Кинешме, в ДК «Текстильщик», я с четырнадцати до двадцати лет пела в хоре. Солисткой. С «Ой, то не вечер» заняла второе место на областном конкурсе, грамота у мамы до сих пор стоит в серванте за стеклом. После замужества хор кончился, но петь я не бросала: дома, на кухне, Денису на ночь. После того льда перестала. Поёшь же ртом, а свой рот я тогда видеть не могла.
В ДК на Ленина есть студия народной песни для взрослых, «Сударушка». Абонемент на год — двенадцать тысяч. Руководительница Валентина Ильинична, лет семидесяти, со строгим взглядом, прослушала меня и сказала:
— Голос сел, но поставлен. Где пела?
— В Кинешме. Давно.
— Ничего. Голос как велосипед: кто ездил, тот вспомнит.
Остальное я оставила на счёте. Теперь это мой запас, а не чей-то первый взнос.
Гена вернулся из Буя двенадцатого октября.
Я как раз шла с репетиции в новом пальто, без шапки, с пепельной стрижкой, и напевала «Окрасился месяц багрянцем». У подъезда Гена выгружал из машины Виталика мешки с картошкой. Поднял голову и сказал:
— Девушка, вы к кому? Домофон сломан, давайте придержу.
Я остановилась.
— Спасибо, Гена. Я к себе.
Он стоял с мешком в руках и смотрел.
— Света?..
— Здравствуй.
— Ты… это… ты в Кинешме так подлечилась?
— Можно и так сказать.
Я улыбнулась. Открыто, всеми новыми зубами, и руку к лицу не поднесла. Гена отступил на шаг и поставил мешок прямо в лужу.
Пять месяцев он менял мне розетки, носил картошку, вешал карниз и ни разу не посмотрел мне в лицо. Ему нужна была пятидесятитрёхлетняя женщина с зубами в стакане, которой «куда деваться». А её больше не было.
Вечером он пришёл. С тем же «Наполеоном» и, представьте, с тремя розами в целлофане.
Я открыла и не пригласила, но он всё равно вошёл. Он всегда входил, по-соседски же.
— Света, — Гена сел на табуретку, на которой у меня стоят клиентки, и откашлялся. — Я человек прямой. Мы взрослые. Давай вместе. Я посчитал: берём машину, я в такси, ты шьёшь, через год закрываем кредит. Ну и вообще. Будем жить. По-человечески.
— А на что машину-то? — спросила я.
— Ну как, — он удивился. — У тебя же вклад в ноябре.
— Был.
— В смысле?
— Был вклад. Я его закрыла.
Пауза.
— А деньги?
— Вложила.
— Куда?!
— В себя, Гена.
И улыбнулась.
Он долго смотрел на мои зубы, как будто прикидывал, сколько стоит каждый.
— Ты… восемьсот тысяч… в рот?!
— Шестьсот десять в рот. Ещё пальто, стрижка и хор.
— Какой хор?!
— «Сударушка». По вторникам и пятницам.
Он встал. Сел. Опять встал.
— Да ты понимаешь, что наделала? Мы ж с Виталиком… у меня ж расчёт был!
— Знаю, Гена. Я слышала. На балконе у Зои Павловны. Восемьсот сорок, «Ларгус», поручительство, сто пятьдесят Виталику с первых денег. И «подпишет, куда денется».
Он покраснел от шеи до лба.
— Света, ты не так поняла…
— Я всё поняла правильно, Гена. Я тридцать три года подкалываю подолы. На глаз вижу, где ровно, а где перекосило.
Я взяла с машинки конверт, приготовленный неделю назад, и протянула ему.
— Что это?
— Твои вложения. Ты же сказал, что вложился. Я посчитала по ценам мастеров на «Авито». Сантехник с выездом поменять прокладку — тысяча двести. Розетка — семьсот. Карниз — тысяча. Поднять «Чайку» на четвёртый этаж — пятьсот. Мешок картошки на рынке — тысяча триста. Итого четыре семьсот. Там пять тысяч, триста сверху за беспокойство. Пересчитай.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я просто больше никому не должна.
Он взял конверт и не пересчитал. Постоял, уже открыл рот, но я его опередила одним словом:
— Иди.
И он пошёл. Торт забрал, а розы оставил. Я поставила их в банку. Розы-то ни в чём не виноваты.
Жанна позвонила на следующее утро. Без «привет».
— Ты что Гене устроила?! Он Виталику теперь говорит, что денег не будет! Ты нам всё испортила!
— Жанна, а что я вам испортила? Вы мою жизнь поделили, а я её просто не отдала.
— Могла бы по-человечески…
— Жан, за этот год я столько раз слышала «по-человечески». И каждый раз за этим стоял чужой расчёт.
— Да кому ты нужна, господи! — вырвалось у неё. По-моему, она сама испугалась.
— Себе, — сказала я. — Оказалось, этого достаточно.
Она бросила трубку и больше не звонила. Мазь для спины я теперь покупаю в аптеке на Мира. Там, между прочим, дешевле.
Потом Зоя Павловна позвонила Денису, а Денис — мне.
— Мам. Бабушка Зоя говорит, ты все деньги отдала стоматологу и поёшь в каком-то клубе.
— В студии, Денис. Не в клубе.
— Мам, — он помолчал. — Ты правда поёшь?
— Правда.
— Я ни разу не слышал, как ты поёшь. Я даже не знал, что ты умеешь.
У меня перехватило горло. Он ведь правда не знал. Сыну тридцать два года, а он не помнит, как мама пела ему на ночь. Мне было не до песен с тех пор, как ему исполнилось три.
— Приходи двадцатого декабря в ДК на Ленина, — сказала я. — У нас отчётный концерт. Варю приводи.
Двадцатого декабря я пела соло, «Окрасился месяц багрянцем». Валентина Ильинична поставила меня не с краю и не во второй ряд, а в середину, под софит.
— Светлана, свет на лицо. Не прячься.
В третьем ряду сидели Денис, Оля и Варя. На втором куплете Варя встала на кресло, и Оля её не сняла.
После концерта Варя подбежала, обхватила меня за ноги и закричала на весь вестибюль:
— Баба Света, ты показала! Ты показала секрет! Ты смеёшься зубами!
Вокруг засмеялись. Я тоже. Не в ладонь.
Тридцать первого декабря был Новый год у Зои Павловны. Традиция, отменить её у нас может разве что война.
Перед выходом я встала на табуретку и сняла занавеску. Ту самую, лоскутную, тяжёлую. Аккуратно свернула и убрала на антресоль. Выбрасывать не стала, там вся моя работа за тридцать лет. Просто хватит ей висеть.
В комнате стало светло даже в декабре. Свет из окна лёг на машинку, на манекен Галю, на кровать, которую теперь видно от двери. Ну и пусть видно. Люди спят на кроватях, ничего тут неприличного.
К Зое Павловне я пришла в шесть. Без пирога. Первый раз за тридцать с лишним лет без пирога с судаком.
— Света, а пирог? — Зоя Павловна смотрела на мои руки, будто я пришла с неоплаченным счётом.
— Не пекла, Зоя Павловна. Купила торт в кондитерской на Советской. Он вкусный.
— Магазинный?! На Новый год?!
— Магазинный. Я в этом году отдыхаю.
Зоя Павловна, кажется, впервые за все годы посмотрела мне прямо в лицо. Долго смотрела: на стрижку, на пальто, на зубы.
— Ты что, похудела?
— Нет. Просто перестала горбиться.
За стол сели в восемь. Жанна с Виталиком сели с краю и на меня не смотрели. Гены не было. Говорят, он съехал с Давыдовского и снимает теперь где-то в Фабричном районе. Пришли Денис с Олей и Варей, соседка Зои Павловны тётя Люба и ещё двое двоюродных.
Зоя Павловна похлопала ладонью по углу.
— Светочка, сюда.
Я посмотрела на этот угол. На ножку стола, которую шестнадцать лет чувствовала коленом. На дверь на кухню, откуда меня звали за хлебом, за холодцом и за чайником.
И прошла мимо.
Села в середину стола, между Денисом и Варей. Взяла тарелку и положила себе оливье.
Стало тихо. Только по телевизору кто-то пел в «Голубом огоньке».
— Света, — медленно сказала Зоя Павловна. — Это не твоё место.
— Зоя Павловна, — ответила я спокойно. — Моё место там, где я сижу. Я на вашем углу просидела шестнадцать лет. По вашей примете это два срока по семь, и ещё с запасом. Хватит.
Денис хмыкнул в салфетку. Оля толкнула его под столом, но сама улыбалась. Тётя Люба вдруг громко сказала:
— А правильно! Сколько можно Светку на углу держать! Зоя, ты ж её замуж не пускала, а она и без замужа вон какая!
Зоя Павловна поджала губы, подумала и сказала то, от чего я чуть не уронила вилку:
— Ну… пирога-то всё равно жалко.
— На старый Новый год испеку, — пообещала я. — Если позовёте. И если сама захочу.
Она кивнула. Еле-еле, но кивнула.
На угол сел Виталик, больше было некуда. И весь вечер он носил из кухни холодец, хлеб и чайник. С угла же вскочить проще всех.
Когда отбили куранты и все чокнулись, Варя дёрнула меня за рукав:
— Баба Света, спой! Как в ДК!
— Варюш, тут же не концерт.
— Спой!
И Денис тихо сказал:
— Мам. Спой.
Я встала из-за середины стола и спела «Ой, то не вечер», без микрофона и без софита.
На втором куплете Зоя Павловна достала платок. Жанна смотрела в тарелку. А тётя Люба подпевала мимо нот, зато от души.
Домой я вернулась в третьем часу ночи. Денис довёз.
Включила свет. Занавески нет, всё видно: машинка, манекен Галя, гладильная доска, которая так и не складывается. На машинке брюки Ирины Сергеевны, подшить к четвергу.
По привычке выдернула из розетки утюг, хотя он и так был выключен. Сколько себя помню, делаю так перед сном. Мама в Кинешме так делает, и бабушка так делала.
Потом пошла в ванную. Взяла с полки старый стаканчик, в котором столько лет ночевал мой протез, и долго на него смотрела.
Помыла его и поставила туда зубную щётку.
Одну. Свою.
Вы сегодня будете спать на новом месте — за дверью, — выдала гостям Жанна