— Инка! Живая там? — Зинаида Павловна постучала в стену кулаком, и Инна почувствовала этот стук щекой через подушку. — Вылезай, именинница, пока печка горячая!
Инна спустила ноги с дивана и тут же поджала их обратно. Пол в их комнате к утру выстывал так, что босиком по нему ходили только в крайнем случае, и бегом. Зато задняя стенка голландки, которая выходила к ним из хозяйкиной кухни, держала тепло до обеда. Инна прижалась к ней спиной, постояла, пока лопатки не начало припекать, и только тогда натянула кофту.
Шуваев был уже во дворе, колол дрова. Это было условие договора. Семь с половиной лет назад Зинаида Павловна так прямо и сказала:
— Восемь тысяч за комнату. Или шесть с половиной, если твой мужик будет мне дрова колоть. Мне семьдесят три, я топор уже два раза на ногу роняла.
Шуваев выбрал шесть с половиной. Инна однажды посчитала: за все эти годы его топор сэкономил им сто тридцать пять тысяч. Шуваеву она не сказала, а то он начал бы колоть ещё усерднее, а у него и так плечо.
В сенях, как всегда, стоял один валенок. Левый. Второго Инна за семь лет ни разу не видела, а про этот никто не мог сказать, чей он. Она обошла его и вошла на кухню.
Зинаида Павловна сидела у печи на табуретке и протягивала ей сложенную тысячную бумажку.
— Это что, Зинаида Павловна?
— Подарок. Ты мне вчера за март шесть с половиной отдала, а с тебя в этом месяце пять с половиной. Деньгами дарить некультурно, а скидку вернуть — по-хозяйски. Пятьсот за то, что тебе сорок три, и пятьсот за то, что ты меня столько лет терпишь.
— Это вы меня терпите.
— Я тебя не терплю, я на тебе зарабатываю, — фыркнула хозяйка. — Бери, говорю, а то передумаю.
Инна взяла купюру. Бумажка была тёплая: Зинаида Павловна, видно, держала её в кулаке с самого утра.
Телефон на подоконнике зажужжал, и экран у самого стекла был ледяной. Кто звонит, Инна поняла ещё до того, как взяла трубку: в такую рань её больше никто не поздравлял.
— Инна? Это Тамара Ильинична.
За восемь с половиной лет свекровь ни разу не позвонила, не представившись. Как будто у Инны мог быть ещё какой-то номер, подписанный «Тамара Ильинична».
— Здравствуйте, Тамара Ильинична.
— С днём рождения. Мы с Денисом в обед заскочим, я тебе подарок привезу. Ты дома?
— Дома, отгул взяла. Подарок? — Инна села на табуретку. — Тамара Ильинична, вы ничего не перепутали?
— А что я могу перепутать? Двадцать шестое февраля. Всё, мне некогда.
Гудки. Инна положила телефон на подоконник экраном вниз.
Вошёл Шуваев, весь в морозе, и, не раздеваясь, приложил ладони к её щекам. Ладони были ледяные, как из проруби.
— Шуваев! Руки!
— С днём рождения, Инусь. — Он сунул руки к печке и зашипел. — Кто звонил?
— Тамара Ильинична. Едет с подарком.
Шуваев так и замер у печки.
— Мама? С подарком?
— Вот и я спросила, не перепутала ли она чего.
— Ну, может, к юбилею готовится. Репетирует, — неуверенно сказал он.
Зинаида Павловна поставила на стол чайник и уселась напротив, как на собрании.
— Инка, а вот за восемь лет что она тебе дарила?
— Поздравления по телефону. «Здоровья и терпения». Каждый год, Зинаида Павловна. Терпения.
— Ну вот, значит, кончилось у неё терпение. Решила подарить.
До обеда Инна три раза протёрла стол, хотя он был чистый. Потом достала из кармана кофты глиняную птичку и подержала в кулаке.
Про птичку никто не знал, даже Шуваев. Её Инна вылепила в двенадцать лет в кружке при воркутинском Доме пионеров, и голова у птички отвалилась ещё в печи при обжиге. Руководительница сказала: «Выбрось, Ковалёва, брак». А Инна не выбросила. С одного бока птичка шершавая, с другого гладкая, будто её кто-то долго тёр большим пальцем. Тёрла, конечно, Инна, и тёрла тридцать лет.
Из Воркуты она уехала в девятнадцать, поступать в техникум, да так и осталась здесь. С Воркутой у неё были связаны две вещи: птичка и мамина двушка в Воргашоре. Когда мамы не стало, Инна квартиру продала. Жильё там в семнадцатом году отдавали почти задаром, пятиэтажки стояли пустыми целыми подъездами. За двушку с балконом покупатель дал сто восемьдесят тысяч, и Инна была рада хоть этому.
Ровно в тот год она вышла за Шуваева, и первое время они жили у Тамары Ильиничны в трёшке на Островского. Свекровь всю осень жаловалась, что из рам дует, что ей ноги ломит, что она в собственной квартире спит в шерстяных носках. Инна послушала-послушала и отдала воркутинские деньги на пластиковые окна и остекление балкона. Сама и замерщика вызывала.
Окна вышли хорошие. Теперь у Тамары Ильиничны так жарко, что гости сидят в одних футболках, а свекровь рассказывает соседкам:
— Стасик мне окна поставил. Хороший у меня сын, заботливый.
Инна ни разу её не поправила. Через полгода после окон Тамара Ильинична сказала за ужином: «Две хозяйки на одной кухне — это не жизнь, Инна, ты пойми меня как женщина». Инна поняла как женщина. Через неделю они уже снимали комнату у Зинаиды Павловны.
— Ты чего там птицу какую-то мнёшь? — крикнула из кухни хозяйка.
Инна сунула птичку в карман.
— Ничего, Зинаида Павловна. Руки грею.
Денис машину не глушил. Тамара Ильинична вошла одна и раздеваться не стала. В сенях она споткнулась о валенок и пнула его в угол.
— Ой, как вы тут живёте, — сказала она вместо «здравствуйте». — У меня через сапоги ноги стынут.
— А вы разуйтесь, Тамара Ильинична, — посоветовала Зинаида Павловна. — У меня половики на печке грелись. Сразу оттаете.
— Да мне некогда, у Дениса дела.
Свекровь протянула Инне пакет. Пакет был холодный, с мороза, и сквозь него прощупывалось что-то скользкое и твёрдое.
— Вот. С днём рождения. Потом посмотришь.
— Спасибо, Тамара Ильинична.
— Стасик, я чего ещё заехала. — Свекровь повернулась к сыну, и стало понятно, ради чего она на самом деле приехала. — Денис с Кристиной ипотеку берут, им на первый взнос триста пятьдесят не хватает. Банк ждать не будет.
Шуваев переступил с ноги на ногу.
— Мам, мы на своё копим.
— Своё! — Тамара Ильинична даже руками всплеснула. — Вы в этой конуре восемь лет сидите, вам не горит. А у брата ребёнок будет! Ну, когда-нибудь будет. Им расширяться надо.
— А у нас? — спросил Шуваев, и вышло у него совсем негромко.
— А у вас, Стасик, и так всё есть. Друг у друга вы есть, — она бодро улыбнулась. — Ладно, подумай. Инна, с днём рождения.
Она развернулась и ушла, не закрыв за собой дверь в сени. Холодом тянуло ещё долго.
— Конура, — сказала Зинаида Павловна. — Это моя-то конура. Я в этой конуре мужа схоронила и двух котов.
Пакет Инна открыла на кухне при всех. Скрывать тут было нечего.
Внутри лежала бутылка шампуня, литровая, скользкая и ещё холодная с дороги. «Для светлых и мелированных волос. Нейтрализует желтизну». Поперёк этикетки была наклеена жёлтая полоска «Акция! 1+1, второй товар в подарок!», и наклеена криво, как клеят на кассе в спешке.
Вторым шёл крем. Не тюбик даже, а пробник с палец величиной: «Бархатные ручки. Питательный. Пробник. Не для продажи».
Зинаида Павловна надела очки и прочитала обе этикетки вслух, как телеграмму.
— Ну, Инка, поздравляю, — сказала она. — Магазин подарил ей, а она тебе. Круговорот подарков в природе.
— Может, мама пакеты перепутала? — спросил Шуваев.
Инна покрутила бутылку. Пластик на ладони понемногу согревался.
— Шуваев, я брюнетка. Восемь с половиной лет ты женат на брюнетке. И до тебя я тридцать четыре года была брюнеткой.
— Ну, может, она думала, что ты покрасишься…
Он сам услышал, что сказал, и замолчал.
— А крем — это намёк, — сказала Зинаида Павловна. — Руки, мол, у невестки…
— Как наждак, — закончила Инна. — Это не намёк, Зинаида Павловна. Это цитата.
Два года назад, в гололёд, Тамара Ильинична поскользнулась у «Пятёрочки» и упала на руку. Травматолог в приёмном говорил спокойно, как про погоду: «Перелом лучевой кости в типичном месте. Гипс на шесть недель, не мочить, руку держать повыше».
Денис с Кристиной в ту неделю как раз улетели в Турцию по горящей путёвке. Когда вернулись, Кристина честно сказала: «Я с больными не умею, у меня руки трясутся».
У Инны руки не тряслись. Она работала лаборанткой на водоканале, на станции водоподготовки, и восемнадцать лет брала пробы воды. Зимой это значит ледяная вода из кранов-пробоотборников, перчатки, которые не спасают, и реагенты, после которых кожа на костяшках трескается. Сколько бы Инна ни мазала руки, к весне они всё равно становились как кора.
Шесть недель Инна ездила к свекрови каждый вечер после смены. Готовила ей на два дня вперёд, мыла полы, а по средам и субботам мыла голову над ванной. Тамара Ильинична сидела на табуретке боком, гипс держала на весу и командовала:
— Горячо! Ты что, сварить меня хочешь? А теперь холодно! Инна, у меня давление!
Инна проверяла воду локтем, как когда-то мама проверяла для неё. Свекровь красилась в «пепельный блонд» и жаловалась, что от обычного шампуня волосы у неё желтеют. Инна сходила в косметический на Волжском бульваре и купила вот этот самый, для светлых, против желтизны. Триста восемьдесят девять рублей. Это она хорошо помнила, потому что в тот день как раз получила аванс.
На третьей неделе, когда Инна смывала пену, Тамара Ильинична вдруг дёрнула головой:
— Руки у тебя, Инна, как наждак. Царапаешь. Вот у Кристиночки руки — бархат.
Инна тогда ничего не ответила, просто домыла. Шесть недель — это двенадцать мытий, а потом гипс сняли, и свекровь сказала: «Ну всё, спасибо, дальше я сама». Больше это никогда не вспоминали.
А теперь у Инны на кухонном столе лежали тот же шампунь, только литровый, и «Бархатные ручки».
— Она же знала, — сказала Инна вслух. — Она же точно знала, какой это шампунь.
Зинаида Павловна сняла очки.
— Знала, конечно. Она тебе, Инка, не шампунь подарила. Она тебе сказала, что ты для неё вроде мебели. Мебели ж всё равно, для каких она волос.
Ночью Инна встала подкинуть дров. Это была её обязанность: Шуваев днём колет, она ночью топит. Открыла дверцу топки, и в лицо ударил жар, так что брови будто стянуло.
Бутылку она прихватила с собой из комнаты, сама не заметив как. Сунула её в топку, прямо на угли.
И тут же выхватила обратно, голой рукой.
Пальцы обожгло, бок бутылки размяк и подался под ладонью, как тесто. Инна подула на пальцы, отнесла бутылку в комнату и поставила на полку над диваном, этикеткой к стене. Потом села на край дивана и сунула обожжённые пальцы под мышку.
— Ин, не спишь? — спросил Шуваев из темноты.
— Нет.
— Про деньги думаешь?
— Про шестьсот сорок тысяч, Шуваев.
Они копили с той весны, когда переехали к Зинаиде Павловне. Тысяча к тысяче, на накопительный счёт. Инна брала ночные смены на станции, за них доплачивали, Шуваев подрабатывал электриком на дачах у москвичей. Шестьсот сорок тысяч — это первый взнос на однушку. Не в центре, не новую, но свою, с полом, по которому можно ходить босиком.
— Мама ведь одна, — сказал Шуваев.
— Тамара Ильинична не одна. У неё есть Денис Аркадьевич. И Кристина Андреевна с бархатными руками.
Шуваев хмыкнул.
— Ты Дениса по отчеству, как будто он завхоз.
— Он и есть завхоз. Только хозяйство чужое.
Помолчали. Птичку Инна держала в здоровой руке, а обожжённую так и не вынимала из-под мышки.
— Я подумаю, — сказал Шуваев.
— Думай, Шуваев. Только эти шестьсот сорок — это и мои ночные смены. Восемнадцать лет перчаток. Ты и про это подумай.
Он нашёл в темноте её здоровую руку и не отпускал, пока она не уснула.
Через четыре дня приехала Кристина. Одна, на автобусе, что было на неё совсем не похоже. В сенях она налетела на валенок и чуть не упала.
— Ой! А чей это?
— А кто его знает, — ответила Зинаида Павловна. — Стоит.
Кристина прошла в комнату, присела на краешек стула и не стала снимать пуховик. Она всегда сидела так, будто зашла на минутку, даже когда оставалась на три часа.
— Инна, я по делу. Ты же понимаешь, по какому.
— Понимаю, Кристина Андреевна.
— Да что ты меня всё по отчеству! — Кристина поёжилась. — Холодно у вас как… Слушай, ну поговори ты со Стасом. Нам правда не хватает. Мы отдадим. Ну, года через три. Ну, через пять.
Тут её взгляд упал на полку, и Кристина даже привстала.
— Ой, так это тот самый? Она тебе его подарила?!
— Тот самый — это какой?
— Да она мне его на Новый год совала! Я ж только в салоне, у меня тонирование, мне домашним ничем нельзя, мастер ругается. Я отказалась, а она и говорит: «Ну ладно, Инне отдам, ей всё равно». — Кристина осеклась. — Ой. Я не то хотела сказать.
— Вы именно то сказали, Кристина Андреевна. Просто, наверное, не тому человеку.
Кристина помолчала.
— А мне она на день рождения сертификат подарила, в салон. На пять тысяч, — сказала она тише. — Только ты не думай, что это так просто. Она мне потом месяц выговаривала: «Я тебе на пять тысяч, а ты мне на Восьмое марта полотенце». Я ей теперь каждый праздник дарю что-то, чтобы дороже вышло, чем её сертификат. Я уже на минус двадцать тысяч, Инна.
Инна неожиданно для себя засмеялась. Кристина посмотрела на неё и тоже засмеялась, неуверенно, будто проверяла, можно ли.
— Денег не будет, Кристина Андреевна, — сказала Инна. — Решает Шуваев, но я своё уже сказала.
— Понятно, — вздохнула Кристина и встала. — Я так ей и передам. Ты, Инна, только на меня не думай. Я ей говорила: «Подарите Инне нормальное». А она: «Обойдётся, ей не привыкать».
Кристина ушла, а Инна ещё долго сидела. Пальцы у неё сами нашли в кармане птичку, шершавым боком к ладони.
В пятницу у Зинаиды Павловны подскочило давление. Фельдшерица со скорой, совсем молоденькая, мерила дважды и сказала спокойно: «Сто восемьдесят на сто. Таблетки по часам, неделю лежать, резко не вставать, не наклоняться. В понедельник вызовите терапевта на дом».
— Неделю! — возмущалась Зинаида Павловна с подушки. — А голову мне кто мыть будет? У меня голова как у ведьмы. Я неделю с такой головой не пролежу, я лучше помру сразу.
— Не помрёте, — сказала Инна. — Я помою.
Она нагрела на печке два ведра, поставила эмалированный таз на табуретку, а Зинаиду Павловну усадила на стул спиной к тазу, чтобы та откинула голову назад и не наклонялась. Первым делом проверила воду локтем. Попробовала ещё раз и плеснула холодной.
— Ну? — спросила Инна.
— Как в бане у Шумилихи. Хорошо.
Потом Инна взяла с полки бутылку. Оплавленный бок давно застыл, и пальцы натыкались на бугор.
— Ой, только не этот! — засмеялась Зинаида Павловна. — Свекровкин?
— Для светлых волос, Зинаида Павловна. Против желтизны.
— А я и есть светлая! Восемьдесят один год, натуральная блондинка, природа докрасила. И желтизна у меня есть, от печки.
Инна вспенила шампунь у хозяйки на макушке. Голова у Зинаиды Павловны была горячая, а волосы мягкие и тонкие, как пух у цыплёнка.
— Ох, — сказала Зинаида Павловна. — Руки у тебя, Инка, тёплые. У меня мать такими руками тесто месила, у неё никогда не опадало.
Инна смывала пену ковшиком и молчала. Вода в тазу остывала, приходилось подливать из ведра.
— На юбилей-то к ней пойдёшь? — спросила хозяйка.
— Ни ногой, Зинаида Павловна. И подарка от меня не будет.
— Сколько я тебе должна? — спросила хозяйка, когда Инна закутала ей голову полотенцем. — Двести хватит?
— У нас в семье за мытьё головы денег не берут, Зинаида Павловна, — ответила Инна. — И за окна спасибо не говорят.
— Вот язва, — довольно сказала Зинаида Павловна.
Потом Инна взяла пробник «Бархатных ручек», выдавила крем хозяйке на ладони и стала втирать. Крем из тюбика шёл холодный, а между их ладонями быстро нагревался.
— Это тоже оттуда? — спросила Зинаида Павловна.
— Оттуда.
— Ну хоть кому-то твоя свекровь угодила. — Хозяйка пошевелила пальцами. — Скажи ей спасибо от меня. Только не говори, от кого.
Тамара Ильинична позвонила в воскресенье. Шуваев вышел говорить на кухню, но в доме Зинаиды Павловны двери никогда не закрывались плотно: косяки повело ещё при Брежневе. Инна сидела на диване под полкой и слышала его половину разговора.
— Мам… Мам, подожди. А Кристине ты на день рождения что подарила?
Пауза.
— Сертификат. В салон. А Инне — шампунь. Для блондинок.
Пауза, долгая.
— Нет, мам, я не считаю. Я спрашиваю.
Пауза.
— Она тебе двенадцать раз голову мыла. Я считал. Это ты не считала.
Пауза.
— Нет, мам. Не дадим. Ни триста пятьдесят, ни сто. Мы свою квартиру покупаем.
Пауза. Шуваев тяжело переступил с ноги на ногу, Инна это почувствовала через пол.
— Ну, значит, не приду. Как скажешь, мам.
Шуваев вернулся в комнату и сел рядом с ней. Ладони он, как всегда, прижал к стенке печи.
— Сказала, чтоб на юбилей не приходил. Раз я такой.
— Шуваев, ты же не умеешь с ней так разговаривать.
— Научусь, — сказал он. — Я в субботу в Сбер ездил, Ин. Ипотеку посчитали. На однушку на Сокольской хватает. Там второй этаж, батареи новые, я спрашивал.
Инна ничего не ответила, только положила голову ему на плечо. Плечо было тёплое, нагретое от печи.
Юбилей у Тамары Ильиничны пришёлся на четырнадцатое марта, ей исполнялось семьдесят. Шуваев с утра ходил по дому, как по чужому: то брался за топор, то откладывал.
— Иди, — сказала Инна.
— Она же сказала, не приходить.
— Она много чего говорила. Иди, Шуваев. Ей семьдесят лет. Только с подарком.
Она достала из сумки конверт. Внутри лежал сертификат в салон на Волжском бульваре: «Мытьё головы и укладка. 6 посещений». Шесть тысяч рублей. Одна тысяча из них была та самая, от Зинаиды Павловны, Инна её так и не потратила.
— Шесть? — Шуваев повертел конверт. — Почему шесть?
— Потому что шесть недель.
Он посмотрел на неё долго, потом застегнул куртку и поехал.
Зинаида Павловна, которой уже разрешили вставать, сидела на кухне у печи.
— Ты ж говорила, к ней ни ногой и ничего ей не подаришь, — сказала она.
— Говорила, Зинаида Павловна.
— А сама сертификат.
— Сама сертификат.
— Ну-ну, — сказала хозяйка и больше ничего спрашивать не стала.
Шуваев вернулся в девятом часу. Разуваться он не спешил: сел в сенях на табуретку у двери, рядом с тем валенком, и стал рассказывать.
— Ну… Гостей человек двенадцать. Денис тост сказал, длинный. Кристина торт сама пекла. Мама конверт открыла, прочитала. Долго читала.
— И что?
— Сначала спросила: «Это она мне что, шесть недель припомнила?» Кристина смеяться начала, мама на неё зашикала. А потом… — Шуваев потёр ладони. — Потом, когда я уже уходил, она меня в прихожей поймала. Говорит: «Передай Инне, в салон я не пойду. Там чужие руки. Пусть сама приходит, если ей не трудно».
Стало тихо, только в остывающей печи что-то щёлкнуло.
— Это как понимать? — спросила Зинаида Павловна. — Это она извинилась, что ли? Или опять на работу позвала?
— Не знаю, — сказал Шуваев. — Я не понял.
Инна достала из кармана птичку и подержала её в кулаке. Шершавым боком, потом гладким. Потом положила обратно.
— Ну что, Шуваева, пойдёшь? — спросила хозяйка.
— Зинаида Павловна, у меня в субботу ночная смена, — сказала Инна. — А в воскресенье мы на Сокольскую едем, смотреть батареи.
Она взяла с полки пробник «Бархатных ручек». На донышке ещё оставалось немного, и Инна выдавила всё. Крем был холодный. Она растёрла его по своим ладоням, по костяшкам, по трещинам от реагентов, и держала руки сложенными, пока они не согрелись.
Тебе 9000 на месяц не хватает? — возмутился муж — А на что ты тогда тратишь, если мяса даже нет