Римма Аркадьевна говорила по телефону так, будто стояла на сцене. Тридцать лет она проработала администратором в ярославском драмтеатре, и голос у неё был поставлен не хуже, чем у народных артистов, которых она когда-то рассаживала по гримёркам.
— Люся, не торопись, болтай сколько хочешь! — Римма Аркадьевна устроилась на диване в большой комнате у сына и закинула ногу на ногу. — Мне не жалко. У меня тариф бесплатный, для пенсионеров. Хоть что-то государство заслуженным людям даёт! Десять лет ни копейки не плачу, представляешь?
Даша резала на кухне пирог с капустой и слышала каждое слово. В кармане фартука пискнул телефон. Она вытерла руку о полотенце и посмотрела на экран: «Автоплатёж. Списано 590 р.».
Убрала телефон обратно и продолжила резать. Пирог сам себя не нарежет, а Римма Аркадьевна любила кусочки ровные, «как в театральном буфете».
— Дарья! — донеслось из комнаты. — Ты там уснула? Люся говорит, у неё внучка в положении, так внучка с мужем сначала к бабушке пришли посоветоваться! Вот это я понимаю, семья!
Даша замерла с ножом в руке. Про своё «положение» она пока не говорила никому, кроме Глеба и врача в женской консультации. Значит, Римма Аркадьевна сказала это просто так, к слову. Повезло.
— Иду, Римма Аркадьевна!
Чтобы было понятно, расскажу всё по порядку.
Даше тридцать четыре года, родом она из Вичуги. Это ткацкий городок в Ивановской области, где раньше у каждой второй девочки мама работала на фабрике, а теперь у каждой первой эта фабрика закрылась. В школе Даша играла в шашки, причём серьёзно: в пятнадцать лет стала чемпионкой области среди девушек. Тренер, Павел Семёнович, говорил ей: «Колосова, в шашках главное не съесть побольше, а дойти до дамки. Терпи, считай, жди своего хода».
Терпеть и считать Даша научилась на всю жизнь. Работала она сметчицей в строительной фирме, большей частью из дома, с ноутбуком на кухонном столе. Любую трату машинально раскладывала по графам: материалы, работа, накладные. Глеб над этим посмеивался:
— Даш, ты когда меня целуешь, тоже в таблицу записываешь?
— А как же. Графа «непредвиденные расходы».
Глеб, тридцатишестилетний наладчик лифтов, был человеком добрым, но мягким, как свежий батон. С мамой не спорил никогда. Он её даже не перебивал, а Римму Аркадьевну, честно сказать, могла перебить разве что пожарная сирена.
Жили они в двушке на улице Свободы. Римма Аркадьевна рассказывала об этом всем знакомым, причём обязательно при Даше:
— Я детям квартиру отдала. Живут на всём готовом! Дашина квартира, так и считайте.
Документы на «Дашину квартиру» лежали у Риммы Аркадьевны в серванте, в картонной папке с тесёмками. Даша их ни разу не видела. Один раз спросила, давно, ещё в первый год. Свекровь посмотрела на неё так, будто невестка попросила ключ от сейфа Госбанка:
— А зачем тебе? Живи и радуйся.
Даша жила и радовалась. Девять лет назад сделала в этой квартире ремонт. Смету составила сама, вышло четыреста двенадцать тысяч, и их заплатили они с Глебом, из своих, частично в кредит. Коммуналку тоже всегда платили сами. Римма Аркадьевна приходила посмотреть на новые обои и сказала:
— Ну вот. Я вам квартиру, а вы хоть обои. Справедливо.
Даша промолчала и записала в таблицу: «Ремонт — 412 000». Без всякой цели, по привычке.
Про телефон отдельная история.
Десять лет назад у Риммы Аркадьевны в маршрутке вытащили сумку. В сумке были паспорт, кошелёк, телефон и старый пропуск в театр, где она к тому времени уже не работала, но носила его «для солидности». Римма Аркадьевна прибежала к ним вечером и рыдала на кухне в голос, по-театральному, с придыханием:
— Мне же звонить будут! Люся, Зоя! Из поликлиники! А я без номера, как без рук! Пока ещё паспорт восстановят, это же катастрофа!
Даша на следующее утро пошла в салон связи и оформила сим-карту на себя. Подключила автоплатёж со своей карты, чтобы свекровь не бегала с квитанциями, вставила симку в старый Глебов телефон и отвезла Римме Аркадьевне.
— Ой, Дашенька, — растрогалась свекровь. — А платить-то куда? Сколько?
Глеб в это время смотрел хоккей. Не отрываясь от экрана, он махнул рукой:
— Мам, нисколько. Пенсионерам бесплатно.
Он, конечно, пошутил, как шутят люди, которым лень объяснять. А Римма Аркадьевна поверила сразу и насовсем.
— Вот! — сказала она. — Хоть что-то путное сделали! Заслужила!
Даша хотела потом всё объяснить. Решила: пусть свекровь сначала получит новый паспорт, а потом они сходят вместе и переоформят номер. Но паспорт выдали, а свекровь махнула рукой:
— Да ну, морока по салонам ходить. Бесплатно же, пусть так и будет.
Так и осталось. Глеб про свою шутку забыл через пять минут. Даша не забыла, но каждый раз, когда слышала, с какой гордостью свекровь рассказывает подругам про «бесплатный тариф», у неё язык не поворачивался всё испортить. Человек радуется, пусть радуется. Тогда тариф стоил двести девяносто рублей в месяц, потом подорожал раз, другой, третий, и дошёл до пятисот девяноста. Не разорюсь, думала Даша.
Таблицу по телефону она тоже вела. Тоже без всякой цели.
Тетрадь у Риммы Аркадьевны была общая, на девяносто шесть листов, в коричневой клеёнчатой обложке. На первой странице крупно, с завитушками, было выведено: «Помощь детям».
Доставала она её по праздникам: на день рождения Тимоши, на Новый год, на Восьмое марта. Надевала очки, откашливалась и объявляла:
— Ну что, подведём итоги года!
Даша эти «итоги» ненавидела тихо и молча, как ненавидят зубную боль, к которой привыкли.
— Значит, так, — читала свекровь в прошлом декабре, а тётя Зоя, её младшая сестра, кивала в такт, как дирижёр. — Холодильник «Атлант», тридцать одна тысяча девятьсот девяносто. Тимоше куртка зимняя, шесть тысяч пятьсот. Шторы в детскую, четыре двести…
— Римма Аркадьевна, шторы я сама шила, — не выдержала тогда Даша. — Вы ткань купили.
— Ну так ткань-то я купила! — свекровь поверх очков оглядела стол. — Без ткани твои руки что бы сшили? Воздух?
— Римма, ты святая, — вздохнула тётя Зоя. — Я своим ни копейки не даю, а ты всё детям, всё детям.
— А куда деваться, Зоя? Они ж на всём готовом живут, им и в голову не приходит! — Римма Аркадьевна перевернула страницу, и голос её стал торжественным. — А вот это главное. Учёба Дарьи, заочное отделение строительного колледжа. Восемьдесят шесть тысяч.
Это было семь лет назад. Даша тогда работала лаборанткой на бетонном заводе и хотела выучиться на сметчицу. Денег на учёбу не было, Тимоше только исполнился год. Римма Аркадьевна сама предложила оплатить, сама сходила в банк, оплатила договор и потом семь лет при каждом удобном случае напоминала, кто сделал из Даши человека.
— Заметьте, до сих пор не вернули, — добавила свекровь. — Но я не напоминаю.
Лев Ильич, свёкор, на этих словах крякнул и отвернулся к окну. Он вообще был человек немногословный. Сорок лет ходил штурманом по Волге, а на пенсии самым большим событием недели у него стали воскресные шашки с невесткой.
— Ну и последнее, — Римма Аркадьевна ткнула ногтем в строчку. — Цепочка золотая, пятьсот восемьдесят пятая проба, четырнадцать тысяч двести. Дарье на тридцатилетие. Носит, между прочим, не снимая. Значит, нравится.
Даша машинально коснулась тонкой цепочки на шее. Носила она её потому, что однажды сняла, и свекровь целый месяц при встрече первым делом смотрела ей на шею и спрашивала: «А где? Потеряла? Продала?»
В тот вечер Даша пришла домой, достала с антресолей старую спортивную сумку, с которой когда-то ездила на соревнования по шашкам, и собрала в неё самое нужное: документы, смену белья себе и Тимоше, зарядки, лекарства, ноутбук и ещё одну связку ключей.
Глеб удивился:
— Ты куда-то собралась?
— Нет, — ответила Даша. — Пусть просто постоит.
Сумка простояла в шкафу почти год.
Про беременность Даша узнала в сентябре. Сидела в машине возле женской консультации и одновременно смеялась и плакала. Врач, пожилая спокойная женщина, сказала ей на приёме:
— Тридцать четыре года — нормальный возраст, никакая вы не старородящая. Будем наблюдаться, как все.
Глеб, когда услышал, подхватил её на руки прямо в прихожей, и Тимоша закричал из комнаты:
— Чего вы там шумите? У меня мультик!
— Тимох, у тебя брат будет! Или сестра!
— Брат, — деловито ответил Тимоша. — Сестра будет ныть.
Решили сказать родителям в воскресенье, за обедом. Даша испекла медовик, который Лев Ильич очень любил, Глеб купил в «Ленте» бутылку полусладкого, а Даше вишнёвый сок. Ехали к Римме Аркадьевне в приподнятом настроении, и Глеб всю дорогу насвистывал.
За столом сидела и тётя Зоя. Она бывала у сестры каждое воскресенье с тех пор, как овдовела, и выполняла при Римме Аркадьевне роль греческого хора: повторяла последние слова и охала в нужных местах.
— У нас новость, — сказал Глеб, когда разлили по бокалам. — Мам, пап… У нас будет второй ребёнок!
Лев Ильич расплылся в улыбке и потянулся обнять Дашу через стол. Тётя Зоя ахнула. А Римма Аркадьевна медленно поставила бокал на скатерть.
— Как это «будет»? — спросила она.
— Ну как… — растерялся Глеб. — Обыкновенно. В апреле.
— Я спрашиваю, как это «будет», если вы со мной не посоветовались?
За столом стало так тихо, что было слышно, как тикают часы в прихожей.
— Мам, а с чего мы должны были советоваться? — Глеб нервно усмехнулся. — Это же наш ребёнок.
— Ваш ребёнок, а квартира чья? — Римма Аркадьевна встала. Когда она вставала, это всегда было похоже на начало второго акта. — Вы живёте в моей квартире! На всём готовом! Холодильник мой, шторы мои, учёба её, — кивок в сторону Даши, — тоже моя! И теперь вы, не спросив, решаете, что вас будет четверо в двухкомнатной? А кто вам потом помогать будет? Я? С моим давлением?
— С давлением, — эхом повторила тётя Зоя.
— Римма Аркадьевна, — тихо сказала Даша. — Мы у вас помощи не просим.
— Ещё бы ты просила! — свекровь всплеснула руками. — Ты просто берёшь! Молча! Как будто так и надо! Я тебе прямо скажу, Дарья: вы обязаны были спросить разрешения. Обязаны! Пока вы живёте под моей крышей, решаю я!
— Мама, ну ты чего… — пробормотал Глеб и уставился в тарелку с селёдкой под шубой.
«Мама, ну ты чего». За двенадцать лет брака Даша слышала эту фразу, наверное, тысячу раз. Она означала: «Я на твоей стороне, но вслух я этого не скажу».
Римма Аркадьевна тем временем уже достала тетрадь из серванта.
— Вот! Чёрным по белому! Восемьдесят шесть тысяч за учёбу! Семь лет прошло! Где деньги, Дарья? Нет денег? А на ребёнка, значит, есть?
— Римма, ну, может, не надо сейчас… — робко сказал Лев Ильич.
— Лёва, ты молчи! Ты всегда молчишь, вот и молчи!
Лев Ильич посмотрел на Дашу долгим взглядом и действительно замолчал. Даша аккуратно сложила салфетку, положила её рядом с тарелкой и встала.
— Я поняла вас, Римма Аркадьевна. Спасибо за обед. Медовик в холодильнике, Лев Ильич, ешьте, пока свежий.
— Даш, ты куда? — Глеб привстал.
— Домой. Тимошу из бассейна забирать.
— Я с тобой…
— Сиди, Глебушка! — скомандовала свекровь. — Пусть идёт, остынет. Беременные, они все нервные.
И Глеб, к Дашиному удивлению, а может, уже и не к удивлению, остался сидеть.
Даша забрала Тимошу из бассейна, заехала домой и открыла шкаф. Сумка стояла там, где и стояла. Тимоша смотрел, как мама застёгивает на нём куртку, и спросил:
— Мы в поход?
— Почти. Поедем в гости в одну комнату.
— В какую комнату?
— В мою.
Про эту комнату в семье Глеба знали примерно так же, как про Дашино чемпионство по шашкам: что-то когда-то слышали и забыли. Четыре года назад умерла Дашина тётя Нина, мамина сестра. Она переехала в Ярославль ещё в восьмидесятых, всю жизнь проработала на шинном заводе и оставила Даше по завещанию комнату в коммуналке возле Которосли: четырнадцать квадратных метров с высоким потолком и окном во двор.
Глеб тогда сказал:
— Ты маме только не говори. А то она скажет, что надо продать и вложить в её дачу.
Даша и не сказала. Она сдавала комнату студенткам медицинского университета, а деньги откладывала на отдельный счёт. Последние четыре года из этих денег шли и те самые пятьсот девяносто рублей в месяц, и Тимошин бассейн, и ещё много чего. В августе студентки получили дипломы и разъехались, а новых жильцов Даша почему-то искать не стала. Тогда она сама не понимала почему. Теперь поняла.
Комната встретила их запахом старого паркета и тётиными геранями на подоконнике, которые студентки, умницы, не загубили. Тимоша пробежал по длинному коммунальному коридору туда и обратно и восхищённо сообщил:
— Мам, тут как в поезде!
Из соседней двери выглянула Капитолина Матвеевна, восьмидесятилетняя соседка, которая знала ещё тётю Нину.
— Дашенька! Насовсем или как?
— Пока не знаю, Капитолина Матвеевна.
— Ну и правильно, что не знаешь. Кто всё знает, тот потом локти кусает. Чайник поставлю.
Глеб позвонил в десятом часу вечера.
— Даш, ты где? Я домой пришёл, а вас нет. И сумки нет.
— Мы с Тимошей в тётиной комнате.
— В какой… а. А зачем?
— Затем, что здесь я живу не на всём готовом, а на своём.
Он помолчал. Слышно было, как он дышит в трубку, как бывает, когда человек хочет сказать что-то важное и не может сообразить, с какого конца начать.
— Мама на эмоциях, — наконец сказал он. — Ты же знаешь её. Она покричит и успокоится.
— Глеб, — спокойно сказала Даша. — Она кричит двенадцать лет. Ни разу не успокоилась. Спокойной ночи.
Римма Аркадьевна позвонила через три дня. Голос у неё был ледяной, без всякого театра.
— Дарья. В воскресенье семейный совет. В два часа. Явка обязательна. Будем решать, что с вами делать дальше.
— Хорошо, Римма Аркадьевна, — ответила Даша. — Я приду.
Она положила трубку, открыла ноутбук и сделала две распечатки. Потом зашла в банковское приложение и проверила, сколько лежит на «тётином» счёте. Хватало с запасом.
В воскресенье Даша пришла ровно в два. Тимошу оставила у Капитолины Матвеевны, которая обещала научить его играть в «Чапаева». За столом уже сидели все: Римма Аркадьевна во главе, по правую руку тётя Зоя, по левую Глеб, бледный, будто не спал неделю. Лев Ильич устроился в углу у окна, рядом со старой шашечной доской.
Тетрадь в клеёнчатой обложке лежала посреди стола, как обвинительное заключение.
— Садись, Дарья, — сказала Римма Аркадьевна. — Я буду говорить коротко. Ты устроила демонстрацию. Сбежала с ребёнком неизвестно куда, мужа бросила. Глеб неделю ест пельмени. Я хочу услышать, что ты осознала.
— Пельмени, — горестно повторила тётя Зоя.
— Я осознала, — кивнула Даша. — Вы правы, Римма Аркадьевна. Долги надо отдавать.
Свекровь не ожидала такого ответа. Она даже моргнула, сбившись с заготовленного текста.
— Вот… Вот именно, — сказала она.
Даша открыла банковское приложение, нашла в сохранённых карту, на которую когда-то переводила свекрови деньги на лекарства, и несколько раз нажала на экран. Через секунду в сумочке у Риммы Аркадьевны тренькнуло. Та по привычке вытащила телефон и надела очки.
— Поступление… — прочитала она и запнулась. — Восемьдесят шесть тысяч рублей.
— Это за учёбу, — сказала Даша. — Строительный колледж, заочное отделение. Страница вторая, строчка четырнадцатая. Можете вычеркнуть.
Тётя Зоя ахнула. На этот раз не эхом, а искренне.
— Откуда у тебя… — начала было Римма Аркадьевна.
— Заработала, — ответила Даша. — Я, Римма Аркадьевна, все эти годы работаю. Вы просто не замечали, потому что я работаю дома, за кухонным столом.
Она достала из сумки первую распечатку и положила на тетрадь.
— Это ремонт в квартире на Свободы. Четыреста двенадцать тысяч, наши с Глебом деньги. И коммунальные платежи за двенадцать лет, все квитанции есть. Я не прошу их вернуть. Я просто хочу, чтобы это тоже где-нибудь было записано. А то в вашей тетради почему-то нет.
Римма Аркадьевна смотрела на листок так, будто там было написано по-китайски.
— А это, — Даша положила вторую распечатку, — история платежей по вашему номеру телефона. Номер оформлен на меня с того дня, как у вас украли сумку. Сто двадцать месяцев, тариф за это время три раза дорожал. Пятьдесят четыре тысячи триста рублей. Это не долг, Римма Аркадьевна. Это ваш бесплатный тариф для пенсионеров.
Наступила тишина. Глеб покраснел до ушей, и рот у него медленно открывался.
— Это я… — выдавил он. — Это я тогда сказал «бесплатно». Я пошутил. Я думал, ты потом переоформила…
— Я хотела, — кивнула Даша. — Но твоя мама так радовалась.
— Римма, — тётя Зоя повернулась к сестре, и голос у неё стал тоненьким. — Ты ж мне говорила: государство… Ты ж мне велела тоже такой тариф себе оформить! Я в салон ходила, меня там на смех подняли!
— Зоя, помолчи! — рявкнула Римма Аркадьевна, но вышло у неё как-то не очень уверенно.
Даша подняла руки к шее, нащупала замочек и расстегнула его. Цепочка легла на открытую тетрадь, прямо на строчку «Цепочка золотая, пятьсот восемьдесят пятая проба».
— А это страница третья, — сказала Даша. — Подарки, конечно, не возвращают. Но раз я её возвращаю, значит, это был не подарок. Теперь по вашей тетради мы в расчёте. Счёт закрыт.
Римма Аркадьевна смотрела на цепочку. Потом на Дашу. Потом на сына, который сидел, втянув голову в плечи. И тут к ней вернулся театр. Она встала, выпрямилась, и голос её зазвенел на всю квартиру:
— Ах вот как! Расчёт, значит! Прекрасно! Тогда и я рассчитаюсь! Ключи от моей квартиры на стол! Немедленно! Раз ты такая самостоятельная, живи в своей комнате, а Глеб…
— Римма, сядь.
Сказал это Лев Ильич. Негромко, но так, что Римма Аркадьевна осеклась на полуслове. Свёкор поднялся из своего угла, подошёл к серванту, открыл нижний ящик и достал оттуда картонную папку с тесёмками. Ту самую.
— Римма, — сказал он. — Двенадцать лет я молчу. Думал, ты сама когда-нибудь остановишься. Не остановилась.
Он развязал тесёмки и положил на стол выписку из реестра.
— Квартира на Свободы была мамина. После её смерти она перешла мне по наследству. Собственник я. Не ты и не мы с тобой. Я. Вот выписка.
— Лёва… — Римма Аркадьевна опустилась на стул. — Лёва, мы же сорок лет вместе…
— Сорок два, — поправил Лев Ильич. — Я у Веры Павловны, нотариуса, спрашивал. Она сказала: что получено по наследству, то личное имущество, к совместно нажитому отношения не имеет. Так что ключи, Римма, требовать не тебе.
Он помолчал, будто собирался с духом для самого длинного монолога в своей жизни.
— И ещё. Я на четверг к Вере Павловне записался. Хотел подарить квартиру Глебу с Дашей пополам, да Вера Павловна объяснила: невестка мне по закону не близкая родственница, ей с такого подарка тринадцать процентов налога платить пришлось бы. А сын и внук — родня, с них налога нет. Так что дарю Глебу и Тимоше, каждому по половине. Чтобы в этом доме больше никто не говорил «на всём готовом». Это ваш дом. Вы его своими руками сделали, я видел.
Тётя Зоя тихо налила себе воды и выпила залпом. Глеб смотрел на отца так, будто увидел его впервые.
— Пап, — хрипло сказал он. — А почему ты раньше…
— А почему ты раньше? — спокойно спросил Лев Ильич, и Глеб опустил глаза.
Свёкор повернулся к Даше и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была мягкая, совсем не штурманская.
— Знаешь, когда я понял, что пора? В сентябре. Ты мне двенадцать лет в шашки проигрывала. Специально, я же видел. Чемпионка области, а сдаёшь мне партию за партией, чтобы старику приятно было. А тут первый раз обыграла, за двенадцать ходов в дамки прошла. Я и подумал: всё, девочка терпеть перестала. Значит, и мне хватит.
Даша почувствовала, как защипало в носу. Беременность, наверное. Всё из-за неё.
— Лев Ильич, — сказала она. — Спасибо.
— Иди, — кивнул он. — Тебе ребёнка из «Чапаева» забирать.
Глеб в тот день за ней не пошёл. Даша даже немножко обрадовалась: если бы он побежал следом сразу, то от страха и стыда, а не от понимания. Она поехала в свою комнату, забрала у Капитолины Матвеевны Тимошу, который выиграл у соседки четыре партии и был страшно горд, и легла спать в девять вечера, как в детстве.
Глеб пришёл в пятницу вечером. Позвонил в общий звонок, и дверь открыла Капитолина Матвеевна. Оглядела его с ног до головы и сказала:
— Ты, что ли, муж? Долго же ты дорогу искал. Ну проходи. Только ноги вытри, полы тут сами себя не моют.
Он прошёл по длинному коридору, постучал в Дашину дверь и встал на пороге. В руках у него была та самая тетрадь в клеёнчатой обложке.
— Можно?
— Проходи.
Тимоша кинулся к отцу на шею, потом подозрительно посмотрел на тетрадь.
— Пап, это бабушкина? Она опять будет итоги подводить?
— Нет, сынок. Больше не будет.
Глеб сел на тётин стул с гнутой спинкой и положил тетрадь Даше на колени.
— Я её у мамы забрал. Сказал, что если хочет считать, пусть считает обе колонки. Открой с конца.
Даша открыла. На последней странице корявым Глебовым почерком, который она узнала бы из тысячи, было написано: «Даша. Ремонт — 412 000. Коммуналка — 12 лет. Мамин телефон — 54 300. Тимоша — всё. Шашки с папой — каждое воскресенье. Я — двенадцать лет “мама, ну ты чего”».
Последняя строчка была подчёркнута два раза.
— Я с мамой поговорил, — сказал Глеб. — Сам, без «ну ты чего». Сказал, что про нашего ребёнка мы ни у кого разрешения не спрашиваем. Мы сообщаем. А кто хочет прийти к нам в гости, тот звонит и спрашивает, удобно ли. Она… — он запнулся. — Она плакала. Первый раз видел, чтобы она плакала не на публику. А потом сказала: «Ну, значит, буду звонить».
Даша молчала. За стенкой у Капитолины Матвеевны бубнил телевизор, во дворе кто-то заводил машину и никак не мог завести.
— Даш, я тогда тебя одну из-за стола отпустил. Сидел и в селёдку смотрел, — Глеб потёр лицо руками. — Больше не отпущу. Поехали домой. В наш. Мы с папой вчера у нотариуса всё подписали, я и за себя, и за Тимошу. Вера Павловна документы уже в Росреестр отправила, сказала, через несколько дней будет выписка.
— А если она опять начнёт?
— Тогда я встану из-за стола вместе с тобой. Обещаю. Можешь в таблицу записать.
Даша рассмеялась сквозь слёзы. Тимоша, который делал вид, что смотрит в окно, тут же обернулся:
— Ну что, мы домой или ещё в поезде поживём?
— Домой, — сказала Даша. — Только сначала с Капитолиной Матвеевной попрощаемся. И тётины герани заберём.
Через неделю Даша и Римма Аркадьевна вдвоём сидели в салоне связи на Республиканской. Свекровь притихла, держалась прямо и сжимала сумочку на коленях обеими руками, как первоклассница портфель. Девушка-консультант с длинными ресницами быстро стучала по клавиатуре.
— Переоформляем номер с Соболевой Дарьи Андреевны на… — она заглянула во второй паспорт, — Соболеву Римму Аркадьевну. Номер сохраняется, баланс переносится. Тариф оставляем?
— А какой у меня тариф? — осторожно спросила Римма Аркадьевна.
— Обычный, пятьсот девяносто в месяц.
Свекровь покосилась на Дашу и ничего не сказала. Только губы поджала.
— Оставляем, — ответила Даша.
— Автоплатёж с карты Дарьи Андреевны отключаю, — девушка щёлкнула мышкой. — Всё. Теперь номер ваш, Римма Аркадьевна, платите сами, через приложение или в любом терминале.
На улице Римма Аркадьевна долго застёгивала пальто, никак не попадая пуговицами в петли. Потом сказала, глядя куда-то в сторону, на троллейбусную остановку:
— Дарья. Я Люсе позвонила. Сказала, что никакого бесплатного тарифа не бывает. Что это ты меня десять лет… — она запнулась, подбирая слово, и вдруг выбрала самое простое: — Кормила.
— Римма Аркадьевна, не надо.
— Надо, — твёрдо сказала свекровь. — Я тридцать лет в театре служила. Знаю, когда надо выходить на поклон, а когда пора уходить со сцены. Я, Даша, кажется, двенадцать лет играла не свою роль. Думала, я главная, а меня, оказывается, из суфлёрской будки вели.
Она развернулась и пошла к остановке, не оглядываясь. Спина у неё была прямая, но шла она уже не как на сцене, а как обычная пожилая женщина в осеннем пальто, которой немного стыдно.
Автоплатёж у Даши всегда списывался пятнадцатого числа. Пятнадцатого ноября она сидела над сметой на кухне, за тем самым столом, где работала все эти годы, и к обеду вдруг поняла, что телефон за весь день ни разу не пискнул. Никакого «Автоплатёж. Списано 590 р.». Десять лет это сообщение приходило так же исправно, как утренняя электричка, а сегодня не пришло.
Мир ничего не заметил. Римма Аркадьевна по-прежнему разговаривала с Люсей по часу, тётя Зоя по-прежнему охала, троллейбусы ходили по Республиканской. А Даша заметила. Она сидела над остывшим чаем и улыбалась, как девчонка. Глупость, конечно, пятьсот девяносто рублей. Но одной невидимой цепочкой стало меньше.
В этот момент телефон зазвонил. На экране высветилось: «Римма Аркадьевна».
— Дашенька, здравствуй, — голос свекрови был непривычно тихим, без всякой постановки. — Я не отвлекаю? Ты же работаешь, наверное…
— Не отвлекаете. Здравствуйте.
— Я хотела спросить… — Римма Аркадьевна помолчала. — Можно я в субботу приду? Тимоше пирог испеку, с капустой. Ты его ровно режешь, а я научусь. Если неудобно, ты скажи, я пойму.
— Удобно, Римма Аркадьевна. Приходите.
— Спасибо. И ещё… — в трубке что-то зашуршало, кажется, свекровь переложила телефон в другую руку. — Когда маленький родится… Можно мне будет понянчиться? Хоть иногда. Если вы разрешите.
Даша посмотрела в окно. Во дворе Лев Ильич вёл из школы Тимошу. Внук что-то горячо объяснял ему, размахивая руками, наверное, рассказывал, как обыграл в «Чапаева» всю коммуналку. На подоконнике стояли тётины герани.
— Можно, — сказала Даша. — Конечно, можно, Римма Аркадьевна.
— Спасибо, Дашенька, — выдохнула свекровь. И, помолчав, неловко добавила: — Ну, всё, я кладу. А то дорого же. Я теперь сама плачу.
И впервые за двенадцать лет они рассмеялись вместе.
Сделала ДНК-тест внуку. Дважды