Под ногтем большого пальца засела тёмная полоска от свёклы. Тамара поскребла её ножом, потом содой — не сходит. Значит, до вечера так и будет.
В дверь позвонили.
— Тамара Ивановна, а он-то где у вас? Хозяин?
Соседка Валентина стояла на пороге с миской, накрытой полотенцем, и смотрела мимо Тамары в коридор — так смотрят в чужую квартиру, когда хотят понять, кто там на самом деле живёт.
— В гараже. Тент искал. Или ищет.
— Дак ты одна, что ли, всё?
— А кто ж ещё. Салат? Ставь на подоконник, у меня стол весь занят.
Валентина поставила миску и постояла ещё немножко — ровно столько, чтобы Тамара почувствовала себя виноватой, что не может сесть и поболтать.
— Восемнадцать человек, говоришь?
— Восемнадцать. Шестнадцать, если Колька с женой не доедут, у них младший сопливит.
— Ох, Тома. Ты себя-то жалей иногда.
— Иди, Валя. Вечером за стол посажу.
Дверь закрылась. Тамара постояла у неё три секунды — больше нельзя, потому что на плите доходил холодец, на балконе стояло пять литров компота, который надо разлить по кувшинам, а в комнате лежали неглаженые скатерти.
Селёдку она взяла самую дешёвую, в железной банке, потому что нормальная стоила почти как курица, а куриц нужно было три. Стояла над этой банкой с ножом и думала: шестьдесят лет, третий год на пенсии, а я считаю, влезут ли три курицы в противень или придётся в два захода.
Повод, между прочим, был не её. Повод был свёкра.
Ивану Матвеевичу исполнялось девяносто. Девяносто — это такая цифра, при которой родня, годами не звонившая, вдруг вспоминает, что у неё есть корни, и звонит с вопросом «а во сколько собираемся?». Иван Матвеевич жил у них одиннадцатый год. Одиннадцать лет Тамара варила ему кашу без соли, потому что почки, мазала спину, брала талоны в шестую поликлинику, сидела с ним в очередях и научилась кивать в нужных местах рассказа про совхоз, не слушая. Старик был неплохой. Он даже говорил ей «спасибо, Томочка» — чего от родного сына она не слышала лет пятнадцать.
Родной сын Виктор, шестьдесят два года, бывший водитель маршрутки, теперь на подработках, с утра уехал в гараж. За тентом. Потом позвонил и сказал, что заодно с Серёгой глянет, «чего там у него с помпой».
— Витя, у меня восемнадцать человек.
— Дак и что? Ты ж не первый раз.
Это «ты ж не первый раз» она потом вспоминала весь вечер.
Дочь приехала в четыре. Одна, без мужа, с сумкой, из которой торчал батон, и с тем самым лицом, с каким тридцатилетние дочери входят в родительскую квартиру: любовь, раздражение и заранее заготовленная фраза.
— Мам. Стой. Дай посмотрю на тебя. Ты спала вообще?
— Спала.
— Сколько?
— Оля.
— Сколько, мам?
— Часа четыре. Картошку почисти, а?
Оля вымыла руки, взяла нож. Чистила плохо, толсто, кусками. Тамара молчала минуты две.
— Оль, ты кожуру-то… ладно, ничего.
— Мам.
— Что?
— Тебе можно уже не везти весь мир.
Тамара как раз тянулась за противнем и остановилась с полусогнутой спиной. Не потому, что обиделась. Потому что попало ровно туда, где болело, и болело не сегодня, а лет двадцать.
— Это ты где такое вычитала?
— Нигде. Я на тебя смотрю. Тебе шестьдесят. Ты кому это всё? Дед в комнате телевизор смотрит, папа в гараже, тётя Люся приедет и скажет, что холодец жидкий, а ты тут третьи сутки.
— Человеку девяносто лет, Оля.
— Человеку девяносто. А у тебя одна жизнь, и она вся в кастрюлях.
— Картошку чисти.
— Я чищу.
Помолчали. У Оли покраснели уши — верный признак, что сейчас будет то, что она готовила в электричке.
— Мам, я вот что. Мы с Костей дом берём. В ипотеку, не сейчас, через год. Там второй этаж пустой будет. Я хочу, чтобы ты знала, что он пустой.
— Это ты меня куда-то приглашаешь?
— Я тебе говорю, что он есть.
Тамара вытерла руки о фартук. Хотела сказать что-то тёплое. Сказала:
— Достань тарелки. Восемнадцать. И синие, из сервиза, они в шкафу за коробками.
Гости приехали к шести — кучей, как всегда: пять минут в подъезде тихо, а потом сразу лифт, топот, «мы вам ничего не привезли, ой, привезли, но мало», куртки на все крючки и ещё на спинку кресла, чужие духи, чей-то ребёнок сразу в комнату к деду.
Иван Матвеевич сидел в центре стола в белой рубашке, которую Тамара накрахмалила и выгладила в четыре утра. Он был красивый в свои девяносто — сухой, ясный, с прямой спиной. Ему подарили плед, электрический тонометр, два одеколона и конверт с деньгами, который он тут же передал Тамаре: «Томочка, спрячь, я потеряю».
Виктор появился в половине седьмого. Вымыл руки, надел рубашку, которую жена положила ему на кровать, сел во главе стола рядом с отцом и стал хозяином. Это у него получалось за минуту. Он умел садиться так, будто всё — и стол, и холодец, и восемнадцать человек — само собралось вокруг него, потому что он такой человек.
— Ну! Наливаем!
Тамара разливала, носила, меняла тарелки, отвечала на «а это с чем?», достала из холодильника вторую партию заливного, поставила чайник, вытерла за детьми, дважды сбегала в комнату за таблетками свёкру и один раз села. Ровно один раз. Тут Виктор и поднялся с рюмкой.
Тосты он любил. Говорил громко, с паузами, и родня слушала, потому что он был единственный, кто не боялся встать.
— Значит, так. Отцу девяносто. Девяносто, вы понимаете? Он войну ребёнком помнит, он совхоз поднимал, он меня один тянул, когда мать умерла. Один!
— Правильно! — сказала Люся.
— И я вот что скажу. — Виктор обвёл стол рукой с рюмкой. — Я скажу, откуда я такой. Мы с тобой, батя, всю жизнь как два солдата. Я в рейсах, ты в поле, потом ты у нас. Мы с тобой эту квартиру подняли, машину подняли, дачу подняли, Ольку выучили. Мы всё сами, батя. Своими руками. Мужики мы или нет?
Тамара сидела с недоеденным холодцом и не сразу поняла, что именно её укололо.
— И честно тебе, батя: без тебя бы я никто. Вот за это — за нас. За то, что мы всё сами, без нянек, без сопливых разговоров, по-мужски. Ольга, учись, дочь: семья — это когда двое тянут и не жалуются.
Кто-то сказал «ой, красиво». Кто-то потянулся чокаться. Иван Матвеевич поднял свою рюмку с водой — ему не наливали — и как-то неловко посмотрел на невестку.
А в Тамаре очень тихо, без грохота, встала цифра.
Тридцать четыре года.
Дача, которую «подняли», — это она восемь лет таскала туда сумки на автобусе, потому что у Вити были рейсы. Квартира, которую «подняли», — это её мать в девяносто девятом продала комнату в Мичуринске и доложила, потому что от служебной, которую сдали, денег не хватало, а потом Тамара четыре года работала на двух работах: ночным сторожем в школе и днём в бухгалтерии. Ольку «выучили» — Тамара тогда шила на заказ, у неё до сих пор от той машинки правое плечо ниже левого. Одиннадцать лет со свёкром — это её руки, её очереди, её ночи.
И в рассказе про их жизнь, произнесённом громко, при восемнадцати человеках, её просто не было. Не оскорбили. Не унизили. Не помянули дурным словом. Её вычеркнули из слова «мы» — аккуратно, как вычёркивают лишнюю строчку в счёте.
Оля через стол смотрела на мать не отрываясь.
Тамара встала.
Встала не резко и рюмку не взяла — встала так, как встаёт человек, собираясь унести посуду. Все так и подумали. Люся даже подвинула ей свою тарелку.
— Иван Матвеевич. С днём рождения вас. Девяносто. Дай Бог ещё.
— Спасибо, Томочка.
— Я вам одиннадцать лет каши варю. Без соли, потому что почки. И в поликлинику вас вожу, талоны беру в шесть утра. Это не в укор, вы хороший человек.
Стол затихал неровно, кусками.
— Витя. Ты сейчас рассказал нашу жизнь. Хорошо рассказал, красиво. Только меня в ней не было. Ни разу. Ни в квартире, ни на даче, ни в Ольке.
— Тамара. — Он улыбнулся той особой улыбкой. — Ты чего? Выпила, что ли?
— Не пила, Витя. Мне некогда было.
— Ну не при людях же.
— А ты при людях. При этих самых. — Она обвела стол ладонью — тем же жестом, что и он минуту назад, и потом Люся две недели пересказывала именно жест. — И я при них скажу, чтобы после не было «ты мне ничего не говорила». Я на этой кухне тридцать четыре года. Не жалуюсь, ты правильно сказал: мы не жалуемся. Я просто больше не буду.
— Чего не будешь?
— Быть в доме и не быть в семье.
Она сняла фартук. Не бросила — сняла, сложила пополам и положила на спинку своего стула. И ушла в спальню, и восемнадцать человек слушали, как она там не рыдает, ничем не гремит и не хлопает дверью, а просто тихо ходит.
Первым заговорил Колька, племянник, который всё-таки приехал:
— Дядь Вить, салат передай.
Через семь минут стол снова гудел. Люся рассказывала про свою грыжу. Мужики вышли курить на площадку. Кто-то включил телевизор, там был футбол, и Виктор, который семь минут назад стоял с рюмкой, теперь сидел вполоборота к экрану и говорил: «Да куда ты бьёшь, ну куда ты бьёшь». Ольга унесла посуду. Иван Матвеевич попросил проводить его в комнату.
Расходились до одиннадцати — долго, с «ой, а сумка чья», с поисками одного ботинка, с обещаниями «надо чаще». В прихожей Люся поймала Тамару за локоть:
— Тома. Ну ты это… Он же не со зла. Он же мужик, они не понимают. Потерпи, всё равно жизнь прожита.
— Люся, а тебе твой хоть раз спасибо сказал?
— Ну… — Люся задумалась честно. — Он мне пылесос подарил.
— Вот и я про то.
В час ночи Тамара мыла восемнадцать тарелок. Не потому, что кто-то велел, — оставишь до утра, потом отскребать. Через стенку шёл храп мужа, ровный, с присвистом, храп человека, который поговорил, поел, посмотрел футбол и уснул. Кастрюля с холодцом стояла на балконе, потому что в холодильник не влезла.
Она вытерла руки и посмотрела на них под кухонной лампой. Полоска от свёклы под ногтем никуда не делась.
Утром он вышел в майке, налил себе чаю.
— Ну ты вчера дала, конечно. Люся уже звонила.
— Не сомневаюсь.
— Тома, ну ты же знаешь мой характер. Я как скажу, так и ляпну. Я не в том смысле. Я про отца говорил, при чём тут ты вообще?
— Вот именно.
— Что «вот именно»?
— При чём тут я. Ты сам спросил.
Он помешал чай.
— Всё, забыли.
И включил телевизор. Она поняла: это и было извинение. Полное, окончательное, единственное. «Забыли» — вся форма, которая у него имелась.
А дальше пошли цифры.
Тамара села в спальне с калькулятором в телефоне. Пенсия — двадцать пять триста. Подработка: вела бухгалтерию у двух ИП, от двенадцати до пятнадцати, когда как. Квартира — трёшка в панельке, пятьдесят восемь метров. Она достала папку с документами.
Договор купли-продажи, девяносто девятый год. Покупатель — Ерохин Виктор Иванович. Один. Тогда так и оформили, свёкр ещё сказал: «Да какая разница, Тома, вы ж семья». Дача — на Викторе. Машина — на Викторе. На карте, куда ей приходила пенсия и куда муж скидывал «на хозяйство», лежало сто восемьдесят четыре тысячи — семь лет копила на импланты, ей два зуба надо ставить. Плюс восемь тысяч до конца месяца.
Сидела и понимала: в шестьдесят лет у неё есть сто девяносто две тысячи рублей и умение варить кашу без соли.
— Мам, ты чего в темноте?
Оля осталась ночевать и утром зашла с двумя чашками.
— Считаю, дочь.
— И?
— И плохо считается. Комната в городе — от четырнадцати. Однушка — двадцать семь, тридцать. Плюс свет, плюс вода. Это, Оля, вся моя пенсия и ещё сверху. Мне в шестьдесят куда, вахтёром?
— Мам, у меня есть…
— У тебя ипотека будет и Костя, который меня терпит, но не любит. И правильно, он не обязан.
— Он тебя любит.
— Оля.
Помолчали.
— Знаешь, что меня добило? — сказала Тамара. — Не тост. Я во вторник в поликлинике была, с Иваном Матвеевичем, выписку забирала. А в регистратуре смотрят в компьютер: «Вы ему кто?» Я говорю: невестка, я за ним хожу. А мне: «Значит, посторонняя. Без доверенности или письменного согласия не отдам». Посторонняя, Оля. Одиннадцать лет. И ведь она права. По документам — абсолютно права.
— Мам, ну это формально.
— Это, дочь, и есть жизнь. Формально.
В тот же день Тамара сделала три вещи, и ни одна не была скандалом.
Первое: пошла в банк, открыла счёт на своё имя и перевела туда свои сто восемьдесят четыре тысячи с общей карты. Вечером пришла СМС: «Пополнение. Баланс 184 000,00». Она смотрела на эту СМС дольше, чем нужно.
Второе: позвонила двоюродной сестре в Мичуринск и спросила, не сдаётся ли что рядом с ней. Просто спросила. Никуда не поехала.
Третье, самое трудное: пошла к юристу. В подвальчик у рынка, с вывеской «Юридические услуги. Наследство. Материнский капитал». Юрист оказался лет тридцати, в свитере, и слушал внимательно.
— Тамара Ивановна, вы разводиться собираетесь?
— Нет.
— А чего тогда хотите?
— Хочу знать, что у меня есть.
Он объяснял сорок минут. Что квартира, купленная в браке по возмездной сделке, — общее имущество супругов, и неважно, чьё имя в договоре и в реестре; вот если бы её приватизировали или подарили одному мужу, тогда был бы другой разговор. Что деньги на карте — тоже общее. Что делить можно и не разводясь: заключается нотариальное соглашение о разделе, а потом её доля регистрируется в Росреестре, и она получает выписку, где написано «одна вторая». Что тариф нотариуса считается от стоимости имущества и выйдет тысяч двадцать, а пошлина за регистрацию — четыре. Что если муж подписывать откажется — только суд, дольше и дороже, но перспективы у неё хорошие. И что её тридцать четыре года — не лирика, а обстоятельство.
— То есть я не на улице, — сказала Тамара.
— Вы, — сказал юрист, — половина этой квартиры. Просто вы об этом не знали.
Она вышла и села на лавочку у рынка. Мимо шли люди с пакетами. В сумке лежал список, написанный от руки: свидетельство о браке, договор купли-продажи, выписка ЕГРН, техпаспорт на дачу, паспорта, реквизиты. Обычный список. Она держала сумку двумя руками.
Виктор что-то почувствовал на третий день. Мужчины такое чувствуют не умом, а бытом: суп есть, но не спрашивают, наелся ли. Рубашка выглажена, но не подана. Телевизор работает, а рядом никто не сидит.
— Тома, ты обиделась до сих пор, что ли?
— Нет.
— А чего молчишь?
— А чего говорить.
На четвёртый день он пришёл с целлофановым конусом. Три хризантемы, из ларька у остановки, зеленовато-белые, по двести рублей, живут восемь дней.
— Вот. — Он положил их на кухонный стол, как кладут квитанцию. — Я не то хотел сказать тогда. Я про отца говорил. Ты чего, я ж без тебя никуда.
— Витя, а ты это скажи не мне.
— А кому?
— Люсе. Кольке. Всем, кто сидел. Ты при них меня из жизни вычеркнул — при них и верни.
Он засмеялся. Не зло — искренне, от полного непонимания:
— Тома, я что, буду по родне звонить и извиняться? Меня ж за дурака сочтут.
— Ага. Значит, при них ты хозяин, а извиняешься там, где никто не слышит.
— Ну а как ещё?
— Никак, Витя. Всё правильно. Спасибо за цветы, они хорошие.
Она поставила хризантемы в майонезную банку, потому что ваза стояла высоко, а тащить стул было лень. И вот тут ей стало легко. Не радостно — легко, как бывает, когда поставишь сумки на землю.
Через неделю она положила перед ним папку.
— Это что?
— Соглашение. Раздел имущества. Квартира и дача — пополам. Разводиться я не собираюсь.
— Ты вообще нормальная? — Виктор отодвинул папку мизинцем. — Ты меня за кого держишь? Я тебя на улицу выгонять собрался?
— Ты меня из «мы» выгнал. Я не гадаю, что будет дальше. Тут ещё бумага от юриста, почитай. Если не подпишешь — я иду в суд, там то же самое, только год и дороже, и вся родня будет знать.
— Пугаешь?
— Считаю.
Он читал минут двадцать, шевеля губами. Потом сказал: «Дурь бабья», потом «а дача-то при чём», потом молчал. В четверг они поехали к нотариусу. Он поставил подпись и всю дорогу домой говорил про то, что бензин подорожал.
Через месяц Тамара получила выписку, где значилась её одна вторая.
Потом она снова накрыла стол. Не праздник — просто позвала Люсю, Кольку с женой, соседку Валентину, Ольгу с Костей. Тех, кто в тот вечер сидел и жил близко. Сказала: приходите, пирог будет. Пирог был с яблоками — вишню на этот раз выковыривать не стала.
Виктор сидел на своём месте немного напряжённый: жена вела себя нормально, а это было подозрительно.
Тамара разлила чай, села — и встала.
— Я вас позвала, чтобы сказать одну вещь. Витя, не перебивай, я коротко.
— Тома…
— Коротко, я сказала. Вот. — Она положила на стол синюю папку за сорок рублей. — Тут выписка. Половина квартиры моя. И половина дачи. Как было по закону тридцать четыре года, только я не знала. Мы не разводимся. Просто теперь мы тут оба живём, а не я у него в гостях.
Все посмотрели на Виктора. Виктор смотрел в чай.
— Тома, — сказала Люся, — да зачем же в семье-то…
— Люся, вот я и говорю: в семье. Витя тогда красиво сказал: «мы всё сами». Я послушала и решила — пусть будет «мы». По-настоящему, а не на словах.
Она взяла свою чашку.
— И второе. Иван Матвеевич, вы простите, я вслух. Мне шестьдесят, и я больше одна вас не дотяну, вы тяжёлый, а я маленькая. Витя, я тетрадку купила, она на холодильнике. Там расписание. Вторник и четверг — ты. Ванна — ты. Поликлиника по очереди, талоны берём оба.
— Тома, у меня работа.
— У меня две.
— Так я не умею…
— Я в двадцать шесть тоже не умела.
Колькина жена, молодая, лет тридцати трёх, вдруг сказала:
— Тамара Ивановна, а можно я эту тетрадку сфотографирую?
Стало тихо, а потом почему-то все засмеялись. Даже Виктор — только у него смех был как у человека в гипсе: жить можно, но чешется.
Тепло не вернулось. Это надо сказать честно, иначе получится сказка. Виктор не стал носить её на руках, не начал говорить «спасибо, Томочка» и в тостах по-прежнему съезжал на «мы с батей», но теперь на середине фразы делал паузу, косился на жену и добавлял: «ну и Тамара, конечно». Это «конечно» было как кривой шов. Шов держал.
По вторникам и четвергам он мыл отца. Первый месяц с руганью в коридоре, потом молча, а однажды сам сказал: «Тома, ему полотенце новое надо, старое жёсткое». Она чуть не села.
В июле она уехала к Оле на две недели. Просто уехала — впервые в жизни одна, без сумок, без обратного билета «на воскресенье, а то Витя голодный». Виктор звонил каждый день и спрашивал, где соль. Соль была там, где тридцать четыре года.
И ещё одно, о чём она никому не говорила. Раньше она просыпалась в пять, потому что в голове сам включался список. Теперь иногда открывала глаза в семь, лежала, слушала, как за стенкой храпит муж и как на кухне капает кран, который он всё-таки починил, и не вставала. Просто лежала. Пять минут, десять.
В декабре Валентина поймала её у лифта:
— Тома, ты помолодела, что ли? Или похудела?
— Обнаглела, Валя.
— Это как?
— Это когда гостей восемнадцать, а тарелок я мою девять.
Лифт приехал. Тамара зашла, нажала свой этаж и посмотрела на руки. Ногти короткие, чистые. Ничего под ними не было.
Завещание бабушки