У Любы так затряслись руки, что она чуть телефон не выронила. Зажала его двумя ладонями, прижала к уху — а там Алёша ровным голосом, будто сообщал о доставке мебели:
— Мама поживёт у нас, пока на ноги не встанет. Завтра выписывают, я заеду после работы.
Люба уже считала. Однушка, тридцать восемь квадратов. Двое детей-школьников на двухъярусной кровати, они с Алёшей на раскладном диване — и сюда ещё свекровь, которая сама ходить толком не может.
— Куда поживёт, Лёш? Куда мы её положим?
— Придумаем что-нибудь. Не на улице же маме оставаться.
На улице — нет. Но Люба тут же стала загибать пальцы. Лекарства — минимум шесть тысяч в месяц. Подгузники для взрослых — она видела в аптеке, упаковка за тысячу с лишним, хватает на неделю. Специальное питание. А главное — кто будет сидеть днём? Она на складе посменно, Алексей за рулём, дети в школе. Получалось, что свекровь часов шесть в день будет лежать одна.
Про золовку Наташу, которая жила в Краснодаре, Люба даже спрашивать не стала. И так знала: далеко, ипотека, Серёжа без премий — один и тот же набор слов каждый раз.
Ирину Павловну привезли на следующий вечер. Правая рука не работала совсем, лицо перекошено, речь невнятная — слова выходили мятые, будто через подушку. Когда она попыталась сказать «здравствуй», Маша, одиннадцать лет, попятилась к стене. Кирилл, восемь, подбежал и обнял бабушку за ногу:
— Бабуль, а ты надолго?
— Кирилл, — одёрнула Люба.
Ирина Павловна погладила внука левой рукой и выдавила что-то похожее на «скоро».
Постелили на диване — больше было негде. Люба с Алёшей перетащили надувной матрас на кухню, к холодильнику. На вторую ночь матрас сдулся. Купили новый за полторы тысячи — ещё полторы тысячи.
За ужином свекровь ела левой рукой, суп капал на кофту и на стол. Она пыталась подставлять хлеб, но хлеб тоже падал. Маша отодвинулась на край стула. Люба молча подложила свекрови полотенце и перелила суп в кружку. Ирина Павловна посмотрела на невестку — не с обидой, а с таким голым стыдом, что Люба отвернулась к раковине. Ей самой было неприятно, и от этого «неприятно» становилось ещё противнее.
Через две недели всё уложилось в расписание: подъём в шесть, свекрови — таблетки, завтрак, переодеть. Детей — в школу. Бегом на работу. После смены — ужин, процедуры, стирка. Алексей взял вторую смену, уходил в семь утра, возвращался в одиннадцать вечера. Золовка за это время перевела ровно пять тысяч рублей. Один раз.
Люба как-то вечером села с калькулятором. Лекарства за два месяца — одиннадцать тысяч четыреста. Подгузники — восемь. Блендер новый взамен сломанного — старый не тянул, сгорел на третьей неделе. Матрас. Простыни, которые пришлось выбросить. Итого — тридцать четыре тысячи сверх обычных расходов. А ещё кредит за стиральную машину, Маше на олимпиаду тысячу двести, Кириллу зимние ботинки — из старых вырос, пальцы упирались в носок.
Но по-настоящему Любу подкосило не это.
Кирилл каждый вечер стал забираться к бабушке на диван. Ирина Павловна левой рукой гладила его по голове и рассказывала, как маленький Алёша боялся соседского кота, как однажды съел кусок мыла и потом пускал пузыри. Здоровой стороной рта она улыбалась, и Кирилл хохотал так, как с Любой не смеялся вообще никогда. Потом бабушка мычала колыбельную — слов было не разобрать, но мелодию мальчик откуда-то знал и подпевал.
Люба стояла в дверном проёме с тарелкой в руках и смотрела. Она сутками крутилась — кормила, мыла, стирала, таскала на процедуры, — а свекровь за полчаса вечерних сказок стала для сына роднее. Ничего плохого не происходило — бабушка и внук, нормально, что такого, — а внутри горело так, что хотелось выйти на балкон и стоять, пока не остынет.
На следующий день на работе, в обеденный перерыв, Люба распечатала список пансионатов. Четыре листа, с ценами: от восемнадцати тысяч до сорока пяти за улучшенные условия. Вечером положила на тумбочку рядом с диваном.
— Ирина Павловна, я просто узнала варианты. Вдруг вам комфортнее будет, там профессиональный уход, врачи рядом.
Свекровь взяла листы левой рукой, посмотрела. Положила обратно. Ничего не сказала.
С того вечера стала есть ещё меньше. Занимать ещё меньше места — буквально вжималась в стену, когда кто-то проходил мимо дивана. Кириллу, когда тот вечером полез к ней, сказала — медленно, по слогам, перекошенным ртом:
— Иди к маме, Кирюш.
Прошла ещё неделя. Люба не выдержала и позвонила золовке сама. Вечером, когда дети легли, когда Алексей был на второй смене.
— Наташ, я почти три месяца мою, кормлю, вожу на процедуры твою мать. Мои дети спят на одной кровати, мой муж на износ работает. Я кормлю твою мать из своего кармана, а она даже спасибо не скажет. А ты прислала пять тысяч один раз и считаешь, что совесть чиста?
— Люба, у нас тоже ипотека, — завела своё Наташа.
— У нас кредит. И двое детей. И тридцать восемь метров на пятерых. Пансионат — от восемнадцати тысяч. Хочешь — давай пополам.
— Мы не потянем пансионат.
— А я, значит, потяну?
Наташа помолчала и выдала:
— Ну ты же рядом.
Люба нажала отбой. Пошла на кухню, села на табуретку, минут пять сидела, уставившись в стену. Не знала, что Алексей вернулся раньше и слышал из прихожей. И не знала, что через тонкую стенку всё слышала Ирина Павловна.
Утром диван был застелен — одной рукой, левой стороной ровно, правая сбилась, но видно было, что старалась. Вещи собраны в пакет. На тумбочке конверт: четырнадцать тысяч — вся пенсия до копейки, и записка трясущимся почерком, буквы прыгают, строчки уезжают вниз: «Лёша, прости. Не хочу быть обузой. Устроюсь — позвоню».
Телефон выключен. Алексей объездил двор, поликлинику, остановки. Позвонил в «скорую» — нет, не забирали. Вернулся серый, постаревший за утро.
Маша спросила:
— А где бабушка?
Кирилл ничего не спросил. Весь вечер сидел на пустом диване и трогал подушку.
Алексей перестал разговаривать. Не ругался, не кричал — просто замолчал. «Доброе утро», «спокойной ночи», а между ними тишина, от которой звенело в ушах.
— Лёш, скажи что-нибудь, — не выдержала Люба на второй день. — Скажи, что я виновата, что я её выжила. Мне так будет легче.
— Ты не плохая, — ответил он, не глядя. — Просто так получилось.
От этого «так получилось» стало хуже, чем от любого скандала.
А на третий день Маша тихо сказала:
— Мам, это из-за твоего списка, да?
Люба не нашлась, что ответить.
Позвонили ближе к вечеру. Незнакомый номер, женский голос — казённый, усталый:
— Вы родственники Комаровой Ирины Павловны? Доставлена с улицы, переохлаждение, повторный приступ. Состояние средней тяжести. Приезжайте с паспортом и полисом.
Люба схватилась за дверной косяк. Не потому что любила свекровь — она и сама толком не понимала, что чувствовала. А потому что голос в трубке мог сказать совсем другие слова. И тогда конверт с четырнадцатью тысячами и трясущиеся буквы записки остались бы навсегда — без возможности что-либо исправить.
В палате Ирина Павловна казалась вдвое меньше, чем три дня назад. Серое лицо, руки поверх одеяла — обе неподвижные. Алексей сел на край койки, взял мать за левую руку и заплакал — молча, без звука, слёзы по щекам, и не вытирал.
Кирилл протиснулся мимо Любы, залез на кровать, прижался к бабушке и прошептал:
— Ты больше не уходи.
Люба стояла у двери с пакетом — халат, тапочки, зубная щётка. Стояла и думала, что она ведь тоже всё время считала. Только считала не то.
Через неделю свекровь пошла на поправку. Левая рука снова слушалась, речь чуть выправилась. И тут зашевелилась Наташа — позвонила Алексею:
— Мы с Серёжей обсудили. Заберём маму к себе, в Краснодар. У нас двушка, комната отдельная есть, я на полгода на удалёнку перейду.
Алексей вечером пересказал. Люба домывала посуду. Поставила тарелку на сушилку, вытерла руки полотенцем и сказала:
— Никуда она не поедет.
Алексей уставился на неё.
— Отдадим ей комнату. Нормальную, с кроватью и тумбочкой. Дети перейдут к нам, на кухне поставим матрас или раскладушку. Разберёмся.
— Ты серьёзно? У нас однушка.
— Знаю, что однушка. Позвони Наташке, скажи — пусть деньгами помогает. Пятнадцать тысяч ежемесячно. Это не просьба.
— А пансионаты?
— Выброси эти листы.
Она зашла в комнату, где дети делали уроки, и стала прикидывать, как развернуть двухъярусную кровать, чтобы у стены встала нормальная кровать для свекрови. Получалось впритык, сантиметров десять до подоконника, но получалось.
Конверт с пенсией она положила обратно в свекровину сумку ещё два дня назад — весь, до копейки.
— Ты гробишь семью! — орала свекровь, пока я вышвыривала её родню. Нет, свекровь. Семью погребла ТЫ, когда решила, что МОЙ дом ваша кормушка