Глава 1. Мама дорогая
— Слышь, Вер, ты мне эту шарманку только не заводи с утра пораньше, ладно? — Андрей сидел, развалясь на продавленном диване, и гипнотизировал телефон, будто там, в «Тик-Токе», была спрятана инструкция по выживанию с собственной женой. — Голова раскалывается, ей-богу.
— А ты думал, голова только у тебя раскалывается? У меня она уже шесть лет как вдребезги, и ничего, живу, даже не жужжу. Но сегодня, знаешь, перегорел предохранитель. Ты мне можешь внятно, по-человечески, без этих твоих бухгалтерских штучек объяснить — что за фокус с квартирой? Ты когда успел нас с мамой перепутать?
Он поднял на меня свои честные-пречестные, водянисто-голубые глаза, в которых читалась не вина, а глубокая вселенская скорбь по поводу моего неподобающего тона. Он так смотрел на бабку в очереди, когда та пыталась пролезть без талона, и на меня, когда я просила вынести мусор. Типа: «Ну зачем ты усложняешь нам, двум хорошим людям, жизнь?»
— Ну мы это… переоформили долевое на мать. Чисто технически. Это же как бухгалтерская проводка, Вер. Она пенсионерка, у нее льготы по налогообложению. Чего ты кипятишься, как чайник? Это наша квартира, только записана на нее.
— Угу. А я, получается, никто? Ундина, блин. Бесплотный дух, обитающий в ванной. Без права голоса и без права собственности. Андрей, ты меня хоть за дуру-то совсем не держи. Я, когда этот кредит брала, мне в банке доходы считали. Мои. Не твои, не мамины. Я вкалываю, чтобы эту халупу оплачивать, а ты ее втихаря маме на баланс повесил?
— Да почему втихаря-то? — он аж привстал, приглаживая волосы, которые и без того лежали мокрыми сосульками. — Говорю же тебе — налоговая оптимизация. Это выгодно. Ты в наших схемах не сечешь, а мама в налоговой тридцать лет проработала. Она знает, как свести дебет с кредитом.
Я швырнула кухонное полотенце на табуретку так, что оно сползло на пол унылой тряпкой. Хотелось швырнуть чем-то тяжелым, но под рукой была только сахарница, а сахар нынче дорогой. Я смотрела на его лоб, на котором выступила легкая испарина — он всегда потел, когда врал или чувствовал, что врать приходится громче обычного.
— Схемы у вас, как у Остапа Бендера. Только там был миллион в блюдечке, а у нас — моя зарплата в ипотечном обременении. А мама твоя не в налоговой сейчас, Андрей. Она на пенсии. И живет она, заметь, в этой самой квартире. В той самой, которую я оплачиваю. И в марте ей зубы вставляли за мой счет, потому что у сыночка в тот момент «не было налички». А в июне она поперлась с нами в Геленджик, потому что ей, видите ли, «показан морской воздух». И ты меня еще убеждал, что это так романтично — втроем!
— Ну хватит уже, Вер! — он дернул кадыком. — Ты вечно переводишь всё в плоскость личных оскорблений. Мы не тебя обманываем, мы просто делаем как удобнее. Мать — это святое. Она мне жизнь посвятила. Я думал, ты поймешь.
— А я тебе что посвятила? Шесть лет. Здоровье, нервы, лучшие свои яичники. Я тебе борщи варила и носки стирала, пока жизнь посвящала. Только борщ уходил в тебя, а носки — в стирку. А квартира ушла к маме. Знаешь, это какая-то несимпатичная арифметика. Я в ней по нулям, а вы в плюсе. Прям как в вашей налоговой.
Он резко встал, поправил трикотажные штаны с пузырями на коленках — боже, когда он перестал носить нормальные джинсы? — и подошел к окну. Вид у него был такой, словно он в одиночку решает судьбу Минских соглашений.
— Ты просто истеричка. Решила устроить скандал на ровном месте. Мы же семья, Вер. Семья! Какая разница, на кого бумажка? Мы же не чужие люди.
— Чужие люди, Андрей, как раз так и не делают. Чужие идут к нотариусу и подписывают брачный договор. А свои втыкают нож в спину, а потом удивляются, что ты кричишь, а не мурлычешь. Я тебе больше не семья. Я тебе — кредитный договор с обременением в виде истерики. И ты знаешь, я устала быть обременением. Я хочу быть человеком, на которого оформлена его собственная, кровно заработанная жилплощадь.
Он замолчал. Молчание было такое тяжелое, густое, как позавчерашний кисель. В этом молчании я сняла с пальца обручальное кольцо — тонкий ободок, который когда-то казался символом, а теперь просто давил, как венчик на гайке. Я положила его на заляпанную клеенку, рядом с остатками вчерашней докторской колбасы, которую они с мамой резали, обсуждая очередной сериал про ментов.
— Слушай сюда, свет моей души. Я схожу к адвокату. Я подниму все свои выписки из банка. Я найду все переводы, квитанции за стройматериалы и чеки на унитаз, в который ты ходишь мимо. Я докажу, что квартира куплена не на мамину пенсию, а на мой горб. И тогда мы посмотрим, что такое настоящая налоговая оптимизация. Это когда жену кидают не через договор, а через суд.
Он дернулся от окна, как от удара током:
— Ты с дуба рухнула? Какой суд? Ты же нас под монастырь подведешь! Мать этого не переживет. У нее давление!
— Да у меня от вас, от обоих, давление! — рявкнула я так, что зазвенела люстра. — Ты меня уже до ручки довел своей гиперопекой. Я тебе жена или троюродная племянница из Урюпинска, которой оказали честь?
И вот в этот самый момент, разумеется, скрипнула дверь. Даже не скрипнула, а так, деликатно приоткрылась с тихим, интеллигентным всхлипом. На пороге стояла она. Ирина Петровна. Классика жанра — кофта в незабудках, даже в такую рань, перманентный завиток на голове, как свеженамотанная стружка, и выражение лица оскорбленной добродетели. Она держала в руках папку-скоросшиватель, как держат Библию перед экзорцизмом.
— Верочка, доброе утро, — пропела она с той особенной интонацией, от которой сворачивалось молоко, а у меня сводило скулы. — Я, кажется, не вовремя? У вас тут… громко. Я уж думала, пожар. Или теракт.
— Здравствуйте, Ирина Петровна, — я выпрямилась, всё ещё придерживая полотенце, потому что вид у меня был, прямо скажем, неделовой: мокрая башка, халат нараспашку, злые глаза. — Вы, как всегда, вовремя. Не на час, так на два. У нас тут не теракт, у нас тут семейный подряд по отъему собственности. Вникаете?
— Вера, прекрати хамить матери! — вякнул Андрей, но так, без огонька, скорее для протокола.
Ирина Петровна проигнорировала его так же, как игнорировала пыль под шкафом — это была не ее зона ответственности. Она продефилировала к столу, цокая домашними тапочками с помпонами, и присела, аккуратно одернув юбку.
— Я смотрю, Андрюша, ты всё-таки сказал ей про переоформление. А я ведь просила — деликатно. Женщинам нельзя так резко. У них сразу — эмоции, слёзы, угрозы. Ох, Верочка, ну чего ты опять кипятишься? Мы же хотим как лучше. Не платить лишнего, сохранить семейный капитал. Ты ведь у нас девушка умная, хоть и импульсивная. Неужели не понимаешь? Мы тебе только добра желаем.
— Добра? — я аж поперхнулась воздухом. — Ирина Петровна, милая, да я вас умоляю. Добра, после которого остаешься на улице с выпотрошенным кошельком? Это не добро, это мошенничество в особо крупном. Вы меня в свою ячейку не вписали, а квартиру сперли. А я, между прочим, когда сюда въезжала, тут голые стены были и проводка, которая искрила. Это я покупала обои, пока ваш сын играл в танчики. Это я брала кредит на эту чертову мебель из Икеи, которую вы так любите задвигать.
— Ох, Верочка, — Ирина Петровна всплеснула руками, и скоросшиватель шмякнулся на стол. — Вот именно! Обои, мебель, кафель в ванной — это всё тлен, это всё амортизация. А стены — они вечные. И мы их сохраняем в семье. Ты пойми, Андрюша — единственный наследник. Всё и так будет ваше. Когда-нибудь. Но зачем же сейчас кормить государство налогами? Мы же не олигархи. Мы простые люди, экономим.
— Ага, особенно на мне. Я у вас, как продуктовая корзина — необходима, но не индексируется. Знаете что, Ирина Петровна, у меня к вам встречное предложение. Я сейчас иду к юристу. И заодно к риэлтору. Посмотрю, что нынче на рынке аренды. Потому что жить с вами под одной крышей, зная, что эта крыша юридически ваша, а фактически моя — это даже для меня слишком изощренный мазохизм.
Лицо Ирины Петровны вытянулось и стало похоже на печеное яблоко — сморщенное и кислое. Она прижала скоросшиватель к груди:
— Верочка, это шантаж. Ты просто незрелая личность. Ты не понимаешь, что такое семейная иерархия и долг. Я думала, ты научилась быть частью нашей семьи. А ты, оказывается, всё время вела двойную бухгалтерию.
— Не двойную, — я улыбнулась ей прямо в глаза, чувствуя, как от злости пересыхает во рту, — а личную. Просто личную. И по ней мне полагается гораздо больше, чем бесплатная психотерапия от свекрови и супружеский долг раз в квартал. Прощайте, Ирина Петровна. Идите оформляйте свои бумажки. Скоро вам для них понадобится уже совсем другая папка. Красная. Для исковых заявлений.
Я вышла из кухни, оставив их вдвоем. Слышала, как Андрей зашипел на мать: «Ну мам, я же просил тебя сегодня не выходить!», а она ему в ответ: «Ты посмотри, до чего она тебя довела, ты уже кричишь на родную мать из-за этой лимитчицы». Я натянула джинсы, схватила с вешалки первую попавшуюся ветровку и выскользнула в подъезд. Пахло сыростью, старыми окурками и чужой жареной картошкой.
На улице моросил противный сентябрьский дождь, даже не дождь, а так — пыль, от которой волосы превращаются в паклю. Я стояла и думала: куда идти? К Машке. Больше некуда. Я даже сумку не собрала. Только телефон, паспорт и ощущение, что внутри меня лопнула какая-то очень важная резинка. Та, которая держала всё это вранье в форме семьи.
Машка открыла дверь сразу, будто ждала. Она всегда чуяла, когда у меня беда — по гудкам, по дыханию. Ее новая квартира была еще почти пустой, пахло свежей штукатуркой и моющими средствами, которые она тоннами скупала в «Фикс-Прайсе». Мы сидели на шатких табуретках посреди кухни-студии, и она молча прикуривала одну за другой, стряхивая пепел в банку из-под горошка.
— Слушай, Вер, — она прищурилась, как сытый, но всё равно опасный кот, — я одного не догоняю. А чего ты ждала-то? Чуда? Что мать его сама собой рассосется, как опухоль? Она ж к нему присосалась, как банный лист к заднице, еще до твоего появления. Ты всегда для нее была ресурсной базой, а не женой сына. Ты это только сейчас поняла?
— Раньше казалось, что он просто… ну, потерялся. Что если я буду достаточно терпеливой, достаточно удобной, он оценит. Машка, ну реально, были же моменты, когда он был нормальным. Ну, почти. Я думала, это его мать делает таким. Думала, перевоспитаю. А он, оказывается, не перевоспитывается. Он просто мнется. Как пластилин, который уже в духовке запекли. Форма застыла. Внутри — Ирина Петровна.
— А он-то сам? Чего он лопотал, когда ты уходила? — Машка выпустила струйку дыма в потолок, еще пахнущий эмульсионкой.
— Он, по-моему, даже не понял, что я ушла. Думает, я в магазин за кефиром побежала и скоро вернусь, посыпая голову пеплом и прося прощения за свой базар. Он же свято верит, что кольцо на столе — это просто элемент торга. Как будто я дисконтную карту предъявила.
Машка загоготала, закашлялась, стуча себя по груди.
— Ой, Вера, не смеши. Я тебя умоляю. Это же классика жанра: «Маменькин сынок в поисках бесплатной домработницы с интимными опциями». Ты вспомни, как он познакомился с твоими родителями. Тогда еще, на свадьбе. Он же слова не сказал, всё мать комментировала: «Андрюша устал, Андрюша не ест майонез, Андрюше нужен воздух». А ты сияла, как медный таз. Тебя прям клинило на этом «спасении утопающих».
— Клинило, — согласилась я, обхватывая кружку с чаем. Чай был с бергамотом, терпкий, ровно под мое настроение. — Я думала, у нас будет семья. Смешно. Это у НИХ была семья, а я к ним нанялась на работу без зарплаты. И знаешь, что самое поганое? Я ведь ему говорила, что кредит добивает, что я пашу как папа Карло. А он: «Ну переоформим на мать, и тебе полегчает». И правда полегчало. Так полегчало, что я теперь вообще без квартиры.
— Ты юристу-то звонила? Нормальному, не из телевизора? Потому что тут дело такое, дурацкое. Вроде и в браке куплено, а вроде и на свекруху записано. Это как с матрешкой: снаружи — бабка, внутри — ты, только ты не вытаскиваешься, ты в ней застряла.
— Звонила. Он сказал — перспективы так себе, если не доказать обман. Но у меня же все чеки! Я идиотка, да? Я, как последняя… девочка, собирала все бумажки в папочку. Думала, вдруг ремонт — для налогового вычета. А оно вон как вышло. Я теперь могу доказать только то, что купила им унитаз. Но не то, что они — сволочи.
— Докажешь, — Машка хлопнула ладонью по столу, и банка с окурками подпрыгнула. — Мы им такую дебет-кредитную порку устроим, что Ирина Петровна свой перманентный завиток проглотит. Только ты, Вер, смотри. Он может начать ползать. Включать режим «а помнишь, как мы купили наш первый плед». Этого не спускай. Они все так делают. Сперли квартиру — «ну мы же любя». Обманули — «ну это же ради экономии». Мерзость какая.
— Не полезут они мириться. Они ж не виноваты ни в чем. Это я — истеричка. Я — развалила ячейку общества. Они там сейчас сидят вдвоем, пьют чай с ромашкой и обсуждают, какая я неблагодарная скотина. Ирина Петровна ему уже, поди, список новых невест накидала. Из бывших налоговых.
Прошел месяц. Месяц, который я провела как в аквариуме — всё видно, но звуки сквозь толщу воды доходят глухо. Съемная квартира на окраине, девятый этаж без лифта, соседи-алкоголики и скрипучий диван. Зато — ни одной чужой кофты в цветочек, ни одного «Верочка, ты неправильно трешь паркет».
У юриста мы с Машкой просидели битых три часа. Дядька в смешных очках, похожий на старого еврея из анекдотов, качал головой и цокал языком, просматривая мои выписки по кредиту и платежки за коммуналку.
— Имущество, приобретенное в браке, должно быть общим, если не доказано иное. А вы, Вера, как раз иное и докажете. То, что он переписал долю на мать, не спросив вас — это прямое нарушение. Это не просто «не по-людски», это Гражданский кодекс. Но придется попотеть.
— Я уже попотела. Теперь их очередь, — сказала я, хотя голос дрогнул.
Иск мы подали. Тяжелая бумажная бомба, которая упала в их семейное гнездо. И знаете, что случилось? Тишина. Ни звонков, ни смс. Даже гневных эсэмэсок от Ирины Петровны не было. Я представляла, как Андрей читает повестку, и его кадык дергается так часто, что можно ритм отсчитывать. А мать ему говорит: «Я же предупреждала, что эта девица до добра не доведет. Вот, любуйся. Чужая кровь».
Я и не ждала другого. Но всё равно было как-то… пресно.
Глава 2. Рвется, где тонко
На улице стоял тот самый октябрьский холод, когда небо похоже на разбавленные белила, а ветер дует отовсюду сразу. Я вышла из юридической консультации, зябко кутаясь в шарф. Впереди меня ждал очередной бестолковый вечер, одинокая яичница и сериал, во время которого никто не будет комментировать мою «неправильную мимику». Машка слиняла по своим делам, пообещав вечером заехать с бутылкой красного. Я стояла, тупо разглядывая лужу у бордюра, в которой отражался серый прямоугольник панельной многоэтажки, как вдруг услышала за спиной это.
— Вера.
Голос был сиплый, как будто его долго терли о наждачную бумагу. Я обернулась и чуть не расхохоталась. Андрей. Один, без сопровождения. Это было настолько же дико, как увидеть павлина в сугробе. Он переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы нелепой болоньевой куртки. Выглядел он плохо. Мятый, щетинистый, под глазами залегли те самые круги, которые раньше появлялись у меня после переработок. Интересно, кто же ему теперь гладит рубашки?
— Здравствуй, Андрей. Решил прогуляться? Или мама послала с ревизией? — я не стала язвить слишком сильно, оставив этот козырь на потом. Пока хватило простого, бытового холода в голосе.
— Я давно хотел подойти. Ты ведь даже слушать меня не хочешь. Трубки не берешь. А я… Вера, я понимаю, что накосячил. Я, наверное, правда дурак. Но я не хотел, чтобы всё вот так, через суд. Это же позор какой-то. Соседи смотрят, на работе уже шушукаются.
— Серьезно? Позор? — я сунула руки в карманы пальто и посмотрела на него в упор, стараясь не моргать, чтобы не выдать той предательской влаги, что всё равно собиралась в уголках глаз. — А когда твоя мама вытирала ноги о мою зарплату, это что было? Олимпийские игры по художественной гимнастике? А когда ты переписал квартиру, даже не спросив, как меня по отчеству — это была «Защита Лужина»? Ты сейчас пришел сюда, чтобы мне рассказать про соседей? Ты серьёзно?
Он сгорбился еще больше, превратившись из статного мужика в вопросительный знак. Оглянулся на дверь офиса, откуда я только что вышла.
— Ну Вера… Мама просто переживает. Она тебя не хотела обидеть. Она всегда говорит, что ты лучше всех. Ну, когда ты не споришь. Просто у нее характер такой, понимаешь? Волевой. Ей кажется, что если она не проконтролирует, то всё рухнет.
— И оно рухнуло, Андрей. Рухнуло. Прямо на мою голову. Ты хоть осознаешь, что я живу в съемной халупе только потому, что твоей маме «показалось», что так будет правильнее для семейного бюджета? А тебе, значит, «показалось», что можно ничего мне не говорить? Давай ты сейчас отойдешь, я сяду в автобус, и мы продолжим нашу новую, чудесную жизнь. Ты — с мамой, я — с адвокатом. Уверена, у вашей семьи скидка на ритуальные услуги, но мне пока рано.
— Вера, я знаю, что ты злая, — вдруг выдал он, и в его голосе прорезалось что-то, чего я не слышала никогда. Какая-то безнадега. — Я не спал всю неделю. Реально. Смотрю на этот диван, помнишь, мы его вместе выбирали? А там лежит мамина шаль. И я понимаю, что тебя нет. И не будет. И всё, что ты говорила про «подкаблучника» — это правда. Я просто… боялся ей перечить. Я привык, что она решает. Она решала, куда мне поступать, на ком жениться, как назвать кота. Но я не думал, что это зайдет так далеко. Я думал, ты пошумишь и простишь. Как всегда.
— Как всегда? — вот тут меня и прорвало. Я сделала шаг навстречу, так, что он отшатнулся. — Ты думал, это у меня хобби? Прощать, когда меня макают мордой в дерьмо? Я не мазохистка, Андрей. Я просто верила, что муж и жена — это одна плоть. А оказалось — ты плоть, а я так, аппендикс. Можно вырезать без последствий. Только вот аппендикс вырезали, а заодно и сердце прихватили. Ты знаешь, каково это — собирать свои шмотки, пока свекровь сверлит тебе спину взглядом, как будто ты воровка?
Он молчал. Ветер трепал его жидкие волосы, и я увидела в них седину. Раньше ее было меньше. Или я просто не замечала за своими заботами о борщах и процентах по кредиту. Он вдруг сглотнул, и в этом глотании было столько жалкого, почти комичного отчаяния, что мне стало смешно. Именно смешно, а не грустно.
— Я отменю дарственную. Вернее, постараюсь. Это сложно, но через суд можно. Я поговорю с мамой. Я ей скажу, что если она не согласится на обратное переоформление, я вообще уеду. Сниму квартиру, как ты. Я не могу больше в этом цирке. Я без тебя никак.
— Ах вот оно что, — я улыбнулась, но улыбка была та еще, кривая, как замочная скважина. — Значит, когда я ушла, ты понял, что «без меня никак»? А раньше-то как жил? Где ж твоя хваленая логика была, когда мама говорила: «Сына, не говори этой дуре, она не поймет»? У тебя вдруг резко открылись глаза? Или просто борщ варить некому, а трусы стопкой сами не складываются?
— Да при чем тут борщ! — он заорал. Да-да, заорал на всю улицу. Бабка с собачкой шарахнулась в сторону. — Я тебя люблю, понятно тебе? Люблю! А с мамой я поговорю. Всё. Хватит. Я виноват, я трус, я тряпка! Но я все исправлю. Только давай без суда, умоляю. Давай просто… вернемся? Я мать в пансионат отправлю на месяц, честное слово.
Вдох. Выдох. Пауза, длинною в мою разрушенную жизнь. Я смотрела в его честные, заплаканные глаза, на его дрожащие губы. Внутри всё сжалось в точку размером с тот самый обручальный ободок, что остался лежать на клеенке. Мне хотелось поверить. Так хотелось! В голове пронеслась картинка: мы снова вместе, его мать отбывает в санаторий, тишина, пицца по пятницам. Но в этой картинке, как в плохом фотошопе, зияла дыра. Дыра размером с Ирину Петровну.
Я посмотрела на него еще раз. Внимательно. Как на чек в супермаркете — ищешь подвох.
— Андрей, скажи честно. Только честно. Ты сейчас пришел сюда, потому что я ушла и подала в суд? Или потому что ты правда решил, что жена важнее матери? Только не ври, я увижу. У тебя ухо дергается, когда врешь.
Он замялся. Это была та самая запинка, которая стоила всего. Не его колебания между «мамой» и «Верой». А просто попытка найти нужные, правильные слова. Только нужны они были уже не мне. Ему. Чтобы спасти шкуру. Не семью, нет. Семью он спасать не умел. Он спасал себя от дискомфорта, от суда, от косых взглядов на работе и холодных котлет из микроволновки.
— Я правда решил, — вытолкнул он из себя эту фразу, как пробку из бутылки, и ухо его конвульсивно дернулось.
Вот так.
Я рассмеялась. Так легко и звонко, что из арки выскочил бродячий кот, а голуби снялись с проводов.
— Значит, не решил. Андрей, ты даже сейчас, стоя тут, слёзно умоляя меня вернуться, врешь. Потому что мама не велела говорить правду. Ты не боишься потерять меня. Ты боишься, что я выиграю суд, и мама расстроится, что ты плохо справился. Я для тебя не женщина, я для тебя — тактическая задача. Вот только я устала быть в роли задачника для младших классов.
— Вера, ну не начинай! Ну да, я идиот, я сам запутался. Но я же признаю! Что тебе еще надо? Кровью расписаться? Давай я маму уговорю, мы всё аннулируем, и ты вернешься. Ты просто сейчас на нервах, ты потом пожалеешь. Ну куда ты денешься? Кому ты нужна с таким характером?
О-о-о! Вот оно, я ждала. Шедевр семейной риторики от мальчика, которого загнали в угол. «Кому ты нужна». Эту фразу диктовала ему Ирина Петровна по ночам, нашептывая на ухо, пока я вкалывала сверхурочно.
— Кому я нужна? — медленно переспросила я, и вкус собственной слюны показался мне медовым. — Да хотя бы себе, Андрюша. Себе. Я себе теперь нужна, понимаешь? Раньше я была нужна вам — для вытирания об меня ног. А теперь я безработная в этом смысле. Я уволилась. И знаешь, у меня внезапно открылась масса свободного времени. Я даже, представь, себе нравлюсь. А это такое, знаешь, приятное открытие после шести лет рабства.
— Да какое рабство? — он всплеснул руками, словно у него отобрали любимую игрушку. — Жила как у Христа за пазухой! Квартира, мать помогает по хозяйству! Что тебе еще надо для счастья, дура?
— Счастья мне надо, — отчеканила я. — Обыкновенного, человеческого, бытового счастья, когда ты возвращаешься домой, а у тебя никто не шмонает сумку и не оценивает, насколько нравственно ты сварила сосиски. А у вас, дорогой мой, концентрационный лагерь с налоговой оптимизацией. Так что «свободна, свободна, свободна», как говорил один известный персонаж. Отчаливай к маме. Скажи ей — битва проиграна, суд будет в четверг.
Я развернулась. Не быстро, нет. Медленно, театрально, так, чтобы шарф взметнулся на ветру, как парус. За спиной послышалось его тяжелое, сиплое дыхание, всхлип, потом звонкий шлепок — это он с размаху сел на мокрую скамейку и, кажется, схватился за голову. Мне уже было все равно. Я шла на остановку, и ноги были ватные, но спина прямая. Я поняла главное: чтобы уйти по-настоящему, не нужно хлопать дверью. Достаточно просто не оборачиваться.
Суд был похож на плохую провинциальную пьесу, где все актеры забыли слова. Ирина Петровна явилась при полном параде, в своей боевой кофте с георгинами и с папкой документов, которые она сжимала так, будто там были чертежи ядерного реактора. Она сидела напротив меня и буравила взглядом, полным праведного гнева. Я даже разобрала шепот: «Довела мальчика до нервного срыва, стерва». Андрей сидел рядом с ней с лицом покойника, которого забыли причесать. На меня он старался не смотреть — тошно было. Или стыдно. Или и то, и другое в одном флаконе.
Мой адвокат, сухонький старичок в смешных очках, работал как швейцарские часы. Он разложил на столе мои кредитные договоры, распечатку с банковского счета, где красным по белому было видно ежемесячные списания, платежки за мебель, свидетелей из мебельного магазина, которые помнили, как я торговалась за кухонный гарнитур. Свидетели вообще были гвоздем программы. Соседка с первого этажа, тетя Зина, которая меня всегда жалела, рассказала, как видела, что я в восемь утра таскала мешки со штукатуркой, пока «этот лоботряс» спал. Девчонки с моей работы подтвердили, что я брала кредит, потому что муж «временно не тянет».
— Ситуация ясна до прозрачности, — адвокат поправил очки и развел руками, глядя на судью. — Имущество приобреталось на средства истицы. Ответчик не предоставил ни одного доказательства вложения собственных денег, кроме слов матери. А регистрация права собственности на имя свекрови без нотариально заверенного согласия жены — это прямое нарушение.
Ирина Петровна вспыхнула, как сухой валежник:
— Это наш семейный капитал! Мы защищались от налогового бремени! Какое ваше собачье дело, как мы оформляем свои квадратные метры? Девушка вошла в семью с голым задом, а теперь хочет откусить половину! Это аморально!
— Ирина Петровна, успокойтесь, — устало попросила судья.
— Я спокойна! — взвизгнула свекровь, брызжа слюной на георгины. — Это они все тут мошенники! Она его опоила, окрутила, а теперь…
— Мама, закрой рот! — рявкнул вдруг Андрей.
В зале повисла гробовая тишина. Даже секретарь перестала стучать по клавишам. Ирина Петровна смотрела на сына так, будто он на ее глазах перевоплотился в жабу. Андрей встал. В его глазах стояла мука, но какая-то новая, злая.
— Мама, хватит. Я сам виноват. Вера работала. Вера платила. Ты меня заставила переписать всё на себя. Сказала, так будет правильно. А правильно было — не лезть в чужой карман.
Это был бунт. Поздний. Никому уже не нужный. Но всё же бунт.
Судья постановила признать сделку недействительной в части моей доли. Вернуть статус-кво. Квартира снова наша совместная собственность. А дальше — раздел имущества.
Я вышла из здания суда. Солнце било в глаза, хотя было по-прежнему холодно. Следом вылетела Ирина Петровна, грохоча каблуками. Она не смотрела на меня, но, поравнявшись, прошипела куда-то в пространство:
— Ничего. Сын у меня один. А таких, как ты, на панели — пруд пруди. Еще не раз приползешь.
— Обязательно, — крикнула я ей в спину с той самой легкой, как сигаретный дым, интонацией. — Приползу лет через сто, на вашу могилку. Цветочки полить. Вы только не задерживайтесь там, наверху, с оформлением.
Она дернулась, словно я ее ужалила, но не обернулась. Села в такси и была такова.
А я пошла пешком. Не спеша. По пути купила самое дорогое мороженое в ларьке — пломбир в стаканчике за сто двадцать рублей. Ела его и думала, что вкус свободы — это не шампанское, вовсе нет. Вкус свободы — это сливочный жир и подтаявшая вафля, когда тебе не перед кем отчитываться за эту мелкую, бесполезную, не вписывающуюся в «семейный бюджет» радость.
Машка ждала меня во дворе с бутылкой шампанского. Той самой. Оказалось, что всё-таки шампанского.
— Ну что, Вер? Поздравляю тебя с разводом и девичьей фамилией. Или с возвратом девичьей фамилии, — она протянула мне бокал.
— Подожди, — я отпила глоток и посмотрела на окна своей бывшей, уже почти проданной квартиры, которые тускло светились в вечерних сумерках. — Я так и не поняла, когда он стал чужим. Вроде бы спали в одной постели, ели из одной тарелки. А потом — р-р-раз, и он уже агент вражеской разведки.
— Он всегда был агентом, — резюмировала Машка. — Просто ты его внедрение оплачивала.
Я рассмеялась. Смеялась долго, взахлеб, до колик. А телефон в кармане завибрировал. Пришло сообщение от Андрея. Без «здравствуй», без «прости». Просто: «Может, встретимся? Мать я отправил в санаторий. Совсем один».
Я дочитала. И удалила чат вместе с номером. Раз и навсегда.
Без сожаления.
Без музыки.
Без слов.
— Моя квартира — не хранилище ваших просчётов. Отныне здесь буду только я. Без вашего присутствия. Без лжи. Без ножей в спине.