Я сняла с гвоздя ключ и положила его на ладонь новой хозяйке.
– Калитку прижимайте плечом. Её ведёт после дождя, – сказала я.
– Разберёмся, Римма Петровна, – ответила она и смотрела уже не на меня, а на яблоню.
Муж её мерил шагами дорожку от бочки до сарая и что-то считал про себя. Я подняла с земли сумку. В ней лежали ножницы, кусок клеёнки и две банки прошлогоднего варенья. Больше я отсюда не взяла ничего.
– А колодец не пересыхает? – спросил он от сарая.
– В августе бывает, до дна не черпайте.
Участок мамин. Записан на меня с девяносто третьего, и Пётр всю жизнь говорил «наша дача», хотя бумага была моя.
Он умер в октябре. Я просидела зиму на его стуле у окна, весной сходила к нотариусу, в июне продала участок и никому не сказала.
Калитка стукнула. Во двор, не заглушив мотор, въехала серая машина.
– Мама? – Алла вышла и встала посреди дорожки. – А эти люди кто?
Я сказала, что это хозяева. Что документы поданы, деньги пришли на счёт, а я приехала отдать ключ и попрощаться с крыжовником.
Дочь обошла меня и пошла к дому, будто там ещё оставалось что-то её. Дёрнула ручку. На двери уже висел новый замок.
– Тут наши банки в подполе, – сказала она в сторону хозяйки. – Мне надо забрать.
– Забирайте, конечно, – ответила та. – Только не сегодня, ладно? Мы ещё вещи не завезли.
Алла постояла спиной ко мне.
– Ты продала дачу, – сказала она. – Папину дачу. Через восемь месяцев.
– Мамину, – сказала я. – Мама получила её от фабрики. Я тут выросла.
– Артём тут ходить учился!
Новая хозяйка отошла к машине и начала переставлять в багажнике вёдра. Женщина она была очень вежливая и уже поняла, что сейчас будет.
– Аллочка, не при людях.
– При каких людях, мам? Это чужие люди уже! – Голос у неё пошёл вверх. – Ты хоть у кого-то спросила? Ты хоть знаешь, сколько такой участок стоит? Тебя обвели, как первоклассницу.
Она всегда так делала. Сначала – про папу и про Артёма, потом – про то, что я ничего не соображаю.
– Я в своём уме, – сказала я.
– Я этого не говорила.
– Ты это говоришь с апреля.
Алла отвернулась и стала звонить брату. Я слышала, как она сказала в трубку: «Юр, ты сядь. Она дачу продала». Слова «мама» в этом предложении не было.
Пока она говорила, я обошла бочку и закрыла кран, который подтекал уже вторую весну. Привычка.
Она говорила недолго, потом сунула телефон в задний карман и начала объяснять мне, как надо было. Позвонить ей. Позвонить Юре. Показать объявление. Взять их с собой к покупателям, чтобы не сидеть с чужими людьми одной.
– Мы бы всё сделали, – сказала она. – Тебе бы вообще ездить никуда не пришлось.
Выходило, что я украла у собственных детей два выходных.
– Отчёта не будет, – сказала я.
– Что?
– Отчёта не будет, Алла. Участок мой, деньги мои. – Я перевесила сумку на другое плечо. – Подвезёшь меня или мне на автобус?
Она молчала секунды три. За это время можно многое решить.
– Садись.
Мы выехали на грунтовку, и я в последний раз увидела свой забор сбоку, с той стороны, с которой никогда его не видела. В машине пахло яблочным освежителем, на заднем сиденье валялась Артёмова толстовка.
– Артёму что сказать? – спросила Алла у поворота на объездную. – Он же спрашивал, поедем ли мы за смородиной.
– Скажи как есть: бабушка продала дачу и никому слова не сказала.
Дальше она молчала до самого города. У моего подъезда сказала, что в субботу они приедут вдвоём с Юрой и всё спокойно обсудят. Не «можно ли приехать». Приедем.
Я поблагодарила за дорогу и не стала звать на чай.
В субботу они пришли в одиннадцать. Юра принёс папку.
– Мам, мы не ругаться, – сказал он с порога и разулся. – Мы посчитать.
Он всегда так заходит: сначала снимает обувь, потом снимает с тебя все возражения. Костя ждал внизу в машине и наверх не поднялся.
На столе лежала клеёнка, которую Пётр когда-то привёз с работы, зелёная, в мелкую клетку. Юра разложил на ней четыре листа с таблицей, ровно посередине, и даже подвинул сахарницу к окну.
Мне очень хотелось посмотреть, что он там напечатал.
– Смотри спокойно. У меня по ипотеке остаток, если сейчас закрыть большую часть – переплата уходит вот эта строчка. Алле нужна кухня, у них восемь лет одна и та же, дверцы висят на честном слове. Тебе остаётся на всё про всё, ты одна, тебе много не надо.
– Сколько мне остаётся?
– Ну вот же, смотри, – он повернул лист ко мне. – Тут поровну, но с учётом того, что у меня ребёнок и у Аллы ребёнок.
– Тут не поровну, – сказала я. – Тут тебе больше. Считать вы оба умеете.
Алла засмеялась, но как-то без воздуха.
– Мам, сколько ты за неё взяла?
– Два миллиона восемьсот тысяч.
Юра поднял голову.
– Два восемьсот? За двенадцать соток с домом и баней? – Он даже отодвинул свой лист. – Там за три двести уходят. Ты хоть смотрела, за сколько соседи выставляли? Надо было через нормального человека делать, а не через первого встречного.
– Через какого нормального человека, Юр?
– Через любого, – сказал он и снова уткнулся в бумагу.
Я налила себе чаю, хотя пить не хотела. Просто надо было чем-то занять руки.
– И вообще, мам, ты нам никогда ничего просто так не давала, – сказала Алла. – Всегда с лицом.
Тут я поставила чашку.
– Стиральная машина твоя, позапрошлый год, когда старая потекла. Репетитор Артёму по математике, два учебных года, каждый вторник и четверг.
– Мам, это же внук.
– Внук. Юре зубы, все четыре. Косте резина на зиму, потому что зима и потому что внук в этой машине ездит. Я ни с кого из вас не спросила ни рубля обратно и не спрошу.
Юра смотрел в стол. Алла – в окно. Во дворе Костя стоял у открытой водительской двери и очень внимательно изучал телефон.
Я и правда никогда не говорила им «нет» до конца. Я сама их к этому приучила, за тридцать лет ни разу не выдержала характер, и это моя ошибка, не их. Просто теперь я эту ошибку исправляю.
– Кстати, – Алла подсела ближе и заговорила мягче. – Тебе давление в мае мерили? Мы с Юрой к Валентине Сергеевне заходили, спрашивали.
– Зачем вы к ней заходили?
– Ну как зачем. Мы же волнуемся.
Юра тут же встрял и заговорил о том, что после смерти отца люди бывают не в себе, что это медицинский факт, что многие в первый год продают всё подряд, а потом локти кусают, и что он читал про это целую статью.
– Я не отдам ни рубля, – сказала я.
Стало очень тихо. Слышно было, как у соседей сверху бежит вода.
– Что? – переспросил Юра.
– Ни рубля. Ни тебе, ни Алле, ни на кухню, ни на ипотеку.
Алла тут же встала, и табуретка отъехала.
– Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? Папа завещание на тебя написал. На тебя, не на нас. Мы не пошли ничего оспаривать. Мы поверили тебе.
– Спасибо, – сказала я. – Я это ценю. И всё равно нет.
– Он верил, что ты нас не бросишь.
– Он верил. Я вас и не бросаю. Я просто не отдаю деньги.
Юра сложил свои листы в папку ровно, уголок к уголку. Он у меня аккуратный, у него в школе тетради были как из магазина.
– Мам, это уже не жадность, – сказал он от двери. – Это уже вопрос здоровья. Мы это так не оставим.
В понедельник он написал мне, что записал меня к нотариусу на четверг, к половине третьего. Не спросил. Записал.
Зоя Тимофеевна позвонила в конце июля.
– Римма, у меня твои саженцы под забором стоят, ты их бросила, они же пропадут. Приезжай забери, а то я выкину.
Я поехала в четверг. К своей калитке не подходила, свернула сразу к её участку, и мы сели на скамейку под сливой, как сидели двадцать лет.
У Зои Тимофеевны всё как всегда: вёдра выстроены по росту, тряпка сушится на кране, под сливой тень, и в этой тени мы обе уже состарились.
– Похудела ты, – сказала она и подвинула мне блюдце с печеньем. – А куда ты в этом месяце пропадала? Я тебе две недели звонила, ты трубку не брала.
– В санаторий ездила. Спину лечила.
– Спину – это правильно. Спину надо. – Она подлила мне чаю и вдруг сощурилась. – Слушай, а чего сын-то твой не приехал ключи отдавать? Я думала, вы вместе продаёте.
– Почему вместе?
– Ну как почему. Он же весной сюда мужчину привозил. В апреле, ещё грязь стояла, они на моей обочине разворачивались. Тот с рулеткой ходил, всё фотографировал: и баню, и колодец, и забор с улицы. А Юра мне через сетку сказал: Зоя Тимофеевна, вы не пугайтесь, мамино – считай, наше, будем оформлять.
Чашка у меня в руке не дрогнула. Я потом это специально вспоминала – не дрогнула.
– В апреле, – повторила я.
– В апреле, точно. У меня как раз лук взошёл. Я ещё Люське твоей сказала: молодцы дети, мать не бросают.
Пётр умер в октябре. А в апреле мой сын водил по моему участку человека с рулеткой и говорил соседке «наше» – за два месяца до того, как я вообще подала объявление.
– Зоя, а он не спрашивал, где я бумаги держу?
– Спрашивал, – сказала она и сама испугалась. – Спрашивал, у кого второй ключ от дома. Я сказала – у тебя.
Я достала телефон и набрала Юру прямо при ней.
– Мам, я за рулём, – сказал он.
– Тогда остановись.
Он остановился. Слышно было, как щёлкнул поворотник.
– Кто был на нашем участке в апреле с рулеткой?
Пауза длилась дольше, чем ему было нужно.
– Это оценщик. Я хотел узнать реальную цену. Для тебя же, мам.
– Ты сказал соседке, что дача ваша.
– Я такого не говорил. Зоя Тимофеевна тебе и не то наговорит, она в прошлом году всем рассказывала, что у неё крота дрессированного украли.
– Про крота она может. Про рулетку не может. – Я переложила телефон к другому уху. – Юра, первый раз за год мне всё понятно.
Я нажала отбой. Зоя Тимофеевна собирала со скамейки крошки в ладонь и уже была не рада, что начала.
– Я чего-то не то сказала?
– Ты сказала то, что надо.
– Хочешь, я это кому надо повторю? – Она поставила чашку очень аккуратно, будто боялась разбудить кого-то. – Я не отказчица, Римма. У меня язык подвешен.
– Пока не надо.
Я взяла свои саженцы и пошла к остановке мимо бывшего своего забора. Крыжовник новые хозяева уже срезали под корень, на его месте стояли колышки под теплицу. Место как место. Чужое.
Автобус пришёл почти пустой. Я села к окну и всю дорогу считала столбы, потому что думать было ещё рано.
Вечером Алла прислала фотографию. Первый лист документа, шапка суда, снизу две фамилии – её и Юрина. Под фотографией стояло: «Мам, не доводи до этого. В четверг приедем, поговорим по-хорошему».
В четверг я открыла им дверь сама.
– Мы ненадолго, – сказал Юра.
В коридоре стояли коробки. Три штуки, подписанные маркером.
– А чего у тебя коробки? – спросила Алла, снимая туфли.
– Антресоли разбираю. Возраст.
Юра прошёл на кухню первым и положил на стол два листа. Он даже не стал раскладывать их веером, положил стопочкой, как счёт в ресторане.
– Читай, – сказал он.
Первый лист был заявлением в суд. О признании недееспособной. Мои фамилия, имя и отчество, дата рождения, адрес – всё правильно, ни одной опечатки.
Второй лист был бланком доверенности на управление счетами.
– Тут написано «раздаёт имущество и не осознаёт последствий», – сказала я. – Это про меня?
– Мам, это шаблон, – тут же ответила Алла. – Так везде пишут.
– А про Валентину Сергеевну тут тоже шаблон?
Юра поднял глаза. Первый раз за всё утро.
– Мы просто спросили её мнение, – сказал он.
– Мы никуда его не понесём, – быстро сказала Алла и накрыла лист ладонью. – Мам, посмотри на меня. Никто тебя ни в какой интернат не отдаёт, ты что. Просто подпиши доверенность у нотариуса, чтобы деньгами занимался Юра. И вот это мы порвём при тебе, прямо в коридоре.
– Кто «мы»?
– Мы с Юрой.
– А Костя знает?
– Костя тут ни при чём.
Юра сидел, положив обе ладони на стол, и молчал. Он у меня всегда был исполнительный. В школе делал уроки на завтра ещё с вечера.
– Нотариус вас же и выставит, – сказала я. – Он поговорит со мной наедине и выставит. А недееспособность решает суд, а не двое взрослых людей на моей кухне.
– Экспертизу назначат, – сказал Юра, не поднимая головы. – Мам, тебе шестьдесят восемь. Ты продала участок чужим людям, никого не предупредив, за цену ниже рынка. Ты представляешь, как это выглядит со стороны?
– Представляю. Как женщина, которая распорядилась своим имуществом.
– Как женщина, которую пора спасать от самой себя, – сказала Алла.
Вот тогда я и встала. Не потому что закипела, а потому что сидя такие вещи не говорят.
Я подошла к окну и открыла форточку. С улицы тянуло горячим асфальтом, во дворе кто-то никак не мог завести мотоцикл.
– Денег нет, – сказала я.
Алла улыбнулась одной половиной лица.
– В смысле нет?
– В прямом. Ни на счету, ни под матрасом, ни у Люси. В июле я купила дом. Станица под Ейском, сорок минут пешком до моря, три комнаты, веранда и абрикос во дворе. Крышу мне перекрыли в августе, за неё и ушёл остаток.
– Ты врёшь, – сказал Юра.
– С первого сентября эта квартира сдана. На год, с договором, залог внесён, люди въезжают в понедельник. Билет у меня на тридцать первое августа, боковая нижняя, дешевле был только сидячий.
Я открыла ящик под телефоном и положила рядом с их бумагами свои: договор аренды, выписку на дом и ключи на кольце с пластмассовой рыбкой.
Алла взяла выписку двумя пальцами, как чужую квитанцию из ящика.
– А мы, значит, узнаём последними.
– Как и я в апреле, – сказала я.
– Ты нас обокрала.
– Я потратила свои деньги.
– Ты потратила наше наследство! – Она бросила бумагу на стол. – Ты всю жизнь копила, а как до дела дошло – всё на себя, одним махом, на какую-то станицу!
– Наследство – это то, что остаётся после, – сказала я. – Я пока живая.
Юра встал и вышел в коридор, ничего не сказав. Постоял там, потом вернулся и забрал со стола оба своих листа. Заявление он сложил вчетверо и убрал во внутренний карман. Не порвал. Убрал.
Алла у порога надевала туфли и не попадала в задник.
– Мы к тебе на новоселье не приедем, – сказала она. – Ты вообще понимаешь, что ты одна там будешь?
– Понимаю.
Дверь захлопнулась, и щёлкнул язычок замка.
Я постояла в коридоре у своих коробок. В квартире было слышно только холодильник. И тут я поняла, что стою прямо, не держась за стену, что руки у меня спокойные и что за одиннадцать месяцев это первый вечер, когда я никому ничего не должна объяснять.
Потом я вымыла три чашки и поставила их сушиться донышками вверх.
Через два дня Алла пришла с пирогом.
– Мам, ну давай забудем, – сказала она в дверях. – Я с яблоками сделала, ты любишь. Костя тебе привет передаёт.
Пирог я взяла. Пирог был ни при чём.
Мы сидели на кухне, где ещё стояли коробки, и дочь говорила почти час. Что она сорвалась. Что у неё на работе сокращения и она с весны живёт как на иголках. Что Юра вообще не должен был печатать ту бумагу и она ему сразу сказала. Что море – это, конечно, прекрасно, и она сама всю жизнь мечтала, только ведь врачи там какие, только ведь ты одна.
– А давай мы на майские приедем? – сказала она. – Втроём. Ты нас поселишь, мы поможем, Костя руками всё умеет.
– Нет.
– Что «нет»?
– Никаких майских, – сказала я. – Алла, вы напечатали заявление в суд. Ты сфотографировала первый лист и прислала мне его на ночь глядя.
– Я не хотела, чтобы ты не спала!
– А зачем ты прислала фотографию в одиннадцать вечера?
Она заплакала. Плакала по-настоящему, я свою дочь всё-таки знаю.
На следующий день пришёл Юра. Без папки, в старой футболке, будто зашёл по дороге.
– Я газель найду, – сказал он. – И двух мужиков. Ты же не потащишь коробки сама.
– Спасибо, я уже договорилась.
– Мам. Я тогда погорячился. Бумагу я выбросил.
Он потоптался в прихожей, потрогал скотч на коробке, поправил её угол ногой. Руки у него были заняты тем, чем заняты руки человека, которому нечего сказать. Я не стала спрашивать, где именно он выбросил ту бумагу.
– Юр, ты в апреле искал второй ключ от дачного дома, – сказала я. – Не в этом месяце. В апреле.
Он постоял в дверях, потом сказал «ладно» и ушёл. Больше он ничего не объяснял, и вот за это ему отдельное спасибо.
А вечером позвонил Артём.
– Ба, привет. А ты правда уезжаешь?
– Правда.
– А на день рождения приедешь? Мне же пятнадцать в феврале.
Я стояла у окна и смотрела, как во дворе разгружают чей-то диван.
– Я тебе напишу письмо, – сказала я. – Настоящее, на бумаге. И адрес свой дам.
– Письмо – это круто, – сказал он.
Люся зашла в последний вечер и помогала мне заклеивать коробки скотчем.
– Ты в полицию сходи, – сказала она, придерживая угол. – Они тебе бумагой в лицо тыкали. Это угроза, за такое спрашивают.
Я могла пойти. Заявление бы приняли, я потом узнавала. Не пошла. Не потому что мне их было жалко. Потому что там пришлось бы вслух назвать фамилию, а фамилия у нас на всех одна, и мне её ещё носить.
– Дети – они всё равно дети, Римма. Других не будет.
– Не будет, – сказала я и убрала чашки в раковину.
Ночью я не спала и в пятом часу вышла на балкон. Двор был пустой, только у мусорных баков ковырялась кошка. Уже завтра этого двора у меня не будет, подумала я, и мне ведь даже не стало страшно.
Тридцать первого августа я поменяла номер в салоне у метро.
– Контакты переносим все? – спросила девочка за стойкой.
– Три. Люсю, поликлинику и мастера по окнам.
На перроне меня никто не провожал. Я их не звала, а сами они не пришли.
Море я увидела на четвёртый день. Раньше не пошла: сначала газ, потом вода, потом мужчина по фамилии Гнездилов чинил мне ставню и брал недорого.
Тут в октябре ещё тепло. Соседка приносит помидоры и не спрашивает, откуда я и почему одна. Я купила себе кровать вместо дивана и сплю поперёк, потому что могу.
Алла звонила Люсе. Спрашивала адрес. Люся сказала, что не знает, и это была правда – я ей тогда ещё не дала.
Заявление Юра не выбросил. В сентябре Алла обмолвилась Люсе, что бумага лежит у брата в папке и что до суда они всё равно дойдут, если мать там пропадёт.
Пусть лежит.
Артёму я написала письмо на прошлой неделе. Адрес в нём указала.
Я всё сохранила – и осталась без детей. Стоило оно того или я всё-таки перегнула?
Ключ от этого дома я ношу в кармане халата. Вешать его тут пока некуда.
— У мамы проблемы, она сегодня же переезжает к нам, — ошарашил муж Таню