— Явился, не запылился! – воскликнула она. – А я тебя сразу признала! Ты посмотри на него, и посмел же явиться!
Жаль, Машка преставилась, вот бы она тебе показала!
— Маму я вашу очень любил, — через слезу откровенничал Гена, — и она меня любила. Но она меня, какой-то своей особенной любовью. А я и вас любил и никогда не забывал!
— Поэтому ты тридцать пять лет где-то пропадал? – спросила Света. – Мы, вообще-то, не маленькие дети, чтобы в это поверить.
— Доченька, а ты ругай меня, — закивал Гена. – Ругай! Тру.са я праздновал, да мамы вашей боялся! Она ж, ух, какая была!
— Ну, да, — согласно кивнул Вадим, — характер у мамы был…
Он запнулся. Недавно только сорок дней по ней было.
— Дети мои, — Гена улыбнулся сквозь слезы, — я ж потому и вернулся, что Машенька Богу душу отдала.
Честно признаюсь, боялся. И ее боялся, и вам на глаза попасться боялся. Не знал, как примете. А теперь мне особо-то терять нечего. Исстрадалась душа…
— Слова – это хорошо, а какие доказательства, что именно ты наш отец? – спросила Света. – Что у меня, что у прочих, в свидетельствах о рождении прочерки стоят.
А если мама не вписала тебя отцом, то, очень может быть, что ты не отец нам вовсе.
— Доченька, когда меня мама окончательно прогнала, тебе ж пять лет было, — с надеждой в голосе произнес Гена. – Ты бы могла меня помнить! И как мы с тобой в парке гуляли, и как на качелях.
А сколько мы с тобой дома времени проводили! Это у меня сейчас волос нет, а тогда ты мне даже хвостики разноцветными резиночками вязала. И смеялась… смеялась…
— Геннадий Петрович… — начала Света.
— Папой зови, — попросил Гена. – А если пока не можешь, так просто по имени.
— Хорошо, — кивнула Света. – Гена. Ты же понимаешь, что прошло тридцать пять лет. Кое-какие обрывки у меня в памяти есть.
Но и ты изменился очень сильно. А доказательств, что именно ты являешься нашим отцом, нет. И даже, если все было так, как ты говоришь, и про парк, и про хвостики – это тоже не доказательство.
— Доказательство мы получить можем, если тесты ДНК сделаем, — ответил Гена. – А надо будет, так и сделаем. Не велика наука, да и не так дорого.
Но мне важнее тут, — он ударил кулаком себе в грудь. – Вот тут вашу любовь доказать!
— Любовь, — Света посмотрела на брата с сестрой. – Если я хоть что-то помню, то ни Вадим, ни Аня, тебя вообще не помнят. О какой любви можно говорить?
И тут, даже если бы ты был вписан в свидетельства, о любви речи быть не может.
Тридцать пять лет – это почти вся наша жизнь. И вся осознанная жизнь. А то, что ты пришел, даже если ты нам родной отец, ты и остаешься нам чужим посторонним человеком.
Гена безвольно опустил голову на грудь:
— Да, понимаю я, — произнес он. – Все я понимаю. Неправильно сделал, что маму вашу побоялся.
Зря послушался, — он поднял полный боли взгляд. – Я вашу маму всегда слушался. Авторитетом она для меня была. Звездочкой путеводной.
Как она говорила, так я и делал. Это ж не я ее выбрал, а она меня…
Роковой женщиной и сногсшибательной красавицей Маша не была. Но было в ней что-то, что притягивало взгляды мужчин и поселяло беспокойство в сердце.
А когда она по улице шла, на нее непроизвольно оборачивались все мужчины от юнцов, недавно сбривших первый пушок, до зрелых мужчин, которые уже детей проводили во взрослую жизнь.
Конечно, у Маши было много поклонников. Но девушкой она была разборчивой, поэтому на первого встречного не кидалась.
Ухаживания принимала от многих, а за ее благосклонность приходилось едва ли не сражаться.
Гена был в числе многих и намного более выгодных и интересных кандидатов. И по статистике ему вообще ничего не светило.
Он не был богат, он не был модельно красив, он не был очень умен. Самый обычный молодой мужчина. И единственное, что он мог Маше предложить, это свою честную и чистую любовь.
Почему Маша выбрала именно Гену, не знал никто. Хотя, потом многие стали догадываться.
— Он ее так любит, что готов все делать ради нее! Он же каждое ее слово ловит! Пропал мужик!
А Гена сам признавал, что любит Машу настолько, что, потребуй она землю грызть, он бы стал.
И за ее внимание, за ее благосклонность, за нежный взгляд, за возможность угодить, Гена был готов ворочать горы, разворачивать реки и доставать с неба звезды.
Правда, Маше это все было не нужно. И она даже денег с Гены больших не требовала. И полного собственного обеспечения не просила. Гена отдавал сам.
И даже больше той зарплаты, что на заводе получал. С подработок отдавал. Или подарками, или деньгами.
Смешно сказать, но не было бы у него денег, Маша его держала при себе, даже если бы пришлось самой его содержать.
Друзья смеялись Гене в лицо:
— Ты же у нее вроде собаки! Она тебе скомандует: «Лежать!» а ты и рад стараться! Гена, где твое достоинство? Где твоя мужская сила?
— Но выбрала она меня, — отбивался от нападок Гена. – И живет она со мной! И ласку дарит она мне!
— Ага, когда сама того захочет! – продолжали хохотать. – А в остальное время она тебе у кровати постелила или ты на коврике в коридоре спишь?
И то, и другое было ложью. А может, и завистью. Но были и справедливые претензии.
— Сколько ты ей уже предложений сделал? Сколько раз замуж звал? Она ж тебе прилюдно отказывает! Ты бы хоть раз обиделся!
— Люблю я ее, — отвечал Гена. – А если моей Машеньке не хочется официального брака, так я что, настаивать буду?
— Нет, ты ж у нее только просишь! Как милостыню!
— И пусть! – говорил Гена. – Но я ее люблю! А она мне не запрещает ей дарить мою любовь! И от себя не гонит. А я тем счастлив, что она на словах меня мужем зовет, а мне разрешает ее женой называть!
Безропотное подчинение, вот, что нужно было Маше от Гены. А он и это понимал. И подчинялся. И рад был, когда удавалось своей любимой Машеньке угодить.
Замуж? Звал. И продолжал звать. А отказы даже считать перестал. Но надежды не оставлял, что когда-нибудь она ответит «да».
Но Маша говорила, что ей формальности неинтересны. Ее вполне устраивает, что они живут без росписи.
Гена же это принимал. Все думал, что забеременеет Маша, тогда уже точно согласится стать его женой.
А Маша не согласилась ни когда забеременела, ни когда дочку Светочку родила. Так еще не позволила Гене на себя дочку записать.
— Я, как мать-одиночка, пособие повышенное буду получать. И дочке привилегий больше.
А ты? А ты сначала докажи, что ты хороший отец! Вот тогда и посмотрим, вписывать тебя в свидетельство о рождении или лучше послать тебя лесом!
Гена не возмутился. И голос не посмел повысить. Он-то знал, что именно он отец. И относился к дочке, как самый лучший и заботливый отец.
А через два года, как Светочка родилась, Маша родила Гене сына. Вадимом назвали. И его Маша отказалась на Гену записывать.
— А мне гарантии нужны, что ты справишься! – заявляла Маша.
Справлялся Гена. И не собирался он ни отступать, ни сдаваться. Любимая женщина, пусть на словах, но жена.
Любимые дети, хоть по документам это не так. А все равно, в душе было полное понимание, что это семья! И Гена рад был своему счастью.
И даже, когда Анечка родилась через два года после Вадимки, это не уменьшило его счастья.
— Устаю, конечно, — признавался Гена самым верным друзьям.
А друзей-то из-за их злословия намного меньше стало. Кто-то сам отсеялся, кого-то Гена прогнал. А кому-то и чердак рихтанул.
Но осталось буквально несколько самых преданных, самых верных, самых честных. Которые понимали, насколько сильно Гена любит свою Машу. И понимали потому, что сами так же любили своих жен.
— Но это же моя семья. А если семье нужно, папа и муж не может отказать. И даже когда на Машу что-то находит, я ж не спорю. Ей же тоже тяжело. Я на работе, а она с тремя детьми.
Мне бы ее пожалеть, да она у меня очень сильная! Ей не жалость нужна. Ей душевное спокойствие важнее. Так, я даже не спорю.
Как прогонит в сарай спать, так я могу и в сене переночевать, от меня не убудет. Но мне ее улыбка важнее!
Про сарай и сено – шуткой не было.
Характер у Маши был волевой. А споров она не терпела. Но была в ней черта, что с места в карьер, она крик поднимала.
А из-за чего, хоть викторину устраивай, никогда не догадаешься. А она же злилась! Искренне и серьезно! И тогда Гене доставалось на орехи.
За семь лет совместной жизни только сковородкой, спасибо, что холодной, Гене перепадало раз десять. Не критично, но пару раз швы накладывали.
А ночевки в сарае были обычным делом. Если раз в месяц Гена в сарае не поспал, значит, в следующем пару ночевок будет.
А сколько раз Маша гнала Гену со двора, и запрещала возвращаться, пока не успокоится, вообще без счета. В это время Гена или по друзьям, или на станции ночевал.
А потом, когда через знакомых весточка приходила, что Маша готова была снова Гену принять, бежал обратно.
Не мог не прибежать. Его же звала любимая женщина. И там же были любимые дети.
Младшей дочке, Анечке, год исполнился, когда Гена попытался опять поднять вопрос, чтобы Машу официально в жены взять, а детей на себя записать.
Слова красивые и правильные подобрал, галстук новый купил, подарки для всех, а для Маши кольцо.
Он на это дело два месяца фуры разгружал по ночам, потому что днем на заводе.
И пришел при параде, с цветами, подарками. На колено встал, кольцо протянул, букет.
А Маша взяла букет, да давай Гену хлестать:
— Замуж? За кого замуж? За тебя замуж? А кто ты вообще есть? Что ты из себя представляешь? Что ты можешь дать?
Жилья у тебя нет! В моем доме живешь. Машины у тебя нет! Ничего у тебя нет: ни сберкнижки, ни кубышки! Если случится чего, на тебя, что ли, рассчитывать? А что ты дать сможешь?
— Машенька, так я же все дам! Все в дом, все в семью! – сказал Гена, покорно принимая экзекуцию.
— Чтобы хоть что-то в дом и в семью, это все нужно заслужить! А я от тебя только на пропитание вижу! – Маша отбросила остатки букета в сторону. – Чтобы мужем и отцом быть, одного твоего присутствия мало!
Муж должен семью содержать! Отец должен детей обеспечивать! А ты даже машину и ту купить не можешь!
— Так я заработаю! – клятвенно обещал Гена.
— Вот и заработай! А я посмотрю, как у тебя это выйдет! – выразительно кивнула Маша. – Вон, мужики, на север ездят, а потом сразу жить, как короли, начинают!
И ты езжай! Заработай! И привези! Вот тогда я посмотрю, идти за тебя или лесом послать!
— А как же вы тут без меня? – опешил Гена.
Хотя сказать хотел, как я там без вас. Но Маша была немилосердна.
— С тобой тут не пропали, а без тебя и подавно не пропадем!
Подписал Гена контракт на три года, да так, чтобы не возвращаться, а работать. И работал со всеми сверхурочными, что позволяли.
Заработал хорошо. А единственная связь с домом – только по почте.
И писал он письма домой, и в каждом письме предлагал зарплату отправлять. Маша отвечала далеко не на каждое письмо.
Но каждый раз говорила, что отправлять ей денег не надо. Мол, когда вернешься, тогда и покажешь, что заработал.
А когда срок подошел возвращаться, Маша в письме написала, что Гена может этого не делать.
— Мужчину я нашла нормального, не то, что ты. Так что, оставайся там, где ты уже есть. Нам тут тебя не надо!
И дети уже моего нового мужа папой называют, а тебя и не помнят даже. А если вернешься, клянусь, я – не я буду, а возьму грех на душу!
Не порти ты мне мою счастливую жизнь! И детям психику не ломай! Не помнят они тебя, как отца. Да им и не надо.
У них сейчас такой отец, каким ты и за тысячу лет не станешь! И еще раз предупреждаю, не дай тебе Бог вернуться! Уничтожу!
Как с этим жить, Гена не знал. Решил остаться. Маша же так сказала. А из чувства ответственности, стал деньги Маше слать, как алименты. Честно, половину зарплаты.
Но почтовые переводы возвращались обратно. Гена стал писать письмо за письмом, но ответа не было. Написал знакомому, а тот подтвердил.
— Завелся у Машки какой-то Борис. В жены ее взял. Правда, без свадьбы обошлось, просто расписались. И дети его папкой зовут.
Занял он все твои места.
Я сам у Машки про тебя спрашивал, так она меня лопатой огрела, и попросила передать, что с тобой хуже будет, если вернешься.
— Вот и жил я там, где меня Машенька осадила. К женщине одной прибился. Но не по любви, а чтобы одному не вековать.
Детей не нажили, да и богатства особого. Жили, как получалось. А потом я там один остался. Ну, и навел справки, как дела в родных краях.
А сказали мне, что Машенька Богу душу отдала. Подумал, что хоть на старости лет с детками своими повидаюсь. Так-то Маша не позволяла, а теперь и запретить некому.
Закончил Гена рассказ, вздохнул тяжело.
— Плохой я папка у вас, но уж, какой есть. Да, мне и не надо ничего. Просто с кровиночками своими побыть. Сколько мне той жизни осталось? Хоть и прожил я ее неправильно, так хоть под конец душу успокоить.
Света, Аня и Вадим маму свою знали хорошо. И то, что рассказал потенциальный отец Гена, вполне могло быть так, как он рассказал. Характер у мамы был крутой.
А то, что она за лопату, да за полотенце хваталась, чтобы массаж позвоночника произвести, так это на своих спинах они в свое время хорошо уяснили. И на язык мама была остра, что до слез в любом возрасте довести могла.
Молчание затягивалось. Оно и надо было что-то сказать, да, как-то слов не находилось. Вроде, и отец родной, а по сути – человек чужой. Что ему скажешь?
— Ах, ты ж, матерь Божья! – раздался возглас с улицы. – Мать игуменья! Не приведи Господь!
Когда в окно глянули, там уже никого не было, зато в дверь вошла сестра Маши, тетя Ксюша. Это она с улицы разорялась.
— Явился, не запылился! – воскликнула она. – А я тебя сразу признала! Ты посмотри на него, и посмел же явиться!
Жаль, Машка преставилась, вот бы она тебе показала!
Любящий муж — видимость