— Мам, только не спорь. Я всё продумала.
Аглая поставила чайник на подставку и не обернулась. За спиной хлопнула входная дверь, простучали два детских портфеля, что-то покатилось по прихожей — мяч.
— Бабуля! — Тимка влетел на кухню и обнял её за ногу. — Мы на всё лето!
— Знаю, зайчик. Знаю.
Марина вошла следом, придерживая на плече дорожную сумку и телефон между ухом и плечом. За ней, тише, — восьмилетняя Соня, с рюкзаком и планшетом в чехле.
— Да, я тебе перезвоню, я к маме заехала, — говорила Марина в трубку. — Всё, целую.
Она положила телефон экраном вниз на стол, рядом с чашкой, из которой Аглая пила пять минут назад. Оглядела кухню быстрым хозяйским взглядом — так осматривают номер в гостинице.
— Так. — Марина расстегнула боковой карман сумки и вынула лист. — Держи. Я тут всё расписала.
Аглая вытерла руки о полотенце и взяла. Лист был плотный, глянцевый, запаянный в плёнку. Ламинированный. Сверху крупно: «РЕЖИМ И ПРАВИЛА. ЛЕТО».
— Заламинировала, — сказала Аглая. — Основательно.
— Чтобы не размок и не потерялся. Ты читай.
Аглая читала.
«Питание: без глютена, без сахара. Никакой выпечки. Овощи, крупы, белок по граммам (см. таблицу на обороте). Телевизор — 0. Планшет — 30 минут в день, по таймеру. Английский — 40 минут ежедневно, приложение оплачено. Прогулка — да, речка — нет, опасно. Отчёт фотографиями каждый день в 21:00: что ели, что делали, страница из тетради».
На обороте действительно была таблица. С граммами.
— Марин, — сказала Аглая ровно. — А речка почему нет?
— Мам, ты серьёзно? Там глубина. Там течение. Я не для того рожала, чтобы летом хоронить.
Соня у двери подняла глаза от планшета и снова опустила.
— Мы с тобой на этой речке всё детство просидели, — сказала Аглая. — И ты жива.
— Тогда были другие времена. — Марина махнула рукой. — В общем, всё в списке. Отчёт в девять. И, мам… — Она задержалась взглядом на противне, стоявшем на плите под полотенцем. — И никаких твоих пирогов. Там сахар. Ты их печёшь тоннами, а потом у детей скачет всё.
Аглая молча накрыла противень поплотнее.
Марина этого не заметила. Она уже ставила сумки в угол, командовала Тимке разуться как следует, диктовала Соне, куда положить зарядку.
— Мы с Игорем улетаем завтра в шесть утра. Турция, десять дней, потом ещё Игорь хочет по горам покататься, так что реально — до конца августа. Нам нужна перезагрузка. Мы три года без нормального отдыха.
— Хорошо, — сказала Аглая.
— Ты только по списку, ладно? Я буду проверять.
— Ясно.
Дочь уехала через сорок минут — на такси, чмокнув детей и повторив три раза про отчёт. Аглая стояла у окна и смотрела, как машина выворачивает со двора. Потом сняла с плиты полотенце.
Под ним был пирог с брусникой. Ещё тёплый.
— Бабуль, — Соня подошла тихо. — А это правда нельзя?
Аглая отрезала два куска. Положила на блюдца.
— Это, Сонечка, вопрос отдельный, — сказала она. — Ешьте.
Она сорок два года проработала в школе. Начальные классы, тридцать шесть выпусков. Марина училась у неё же, в третьем и четвёртом, — сидела на второй парте у окна и списывала таблицу умножения с ладони. Аглая знала про ладонь и молчала: дочь всё равно выучила.
Муж, Пётр Николаевич, умер четыре года назад. С тех пор Аглая жила в двушке на Ключевой одна — школу оставила два года как, пенсия небольшая, но своя, квартира своя, оформлена ещё в девяносто восьмом на неё и на Петра, после его смерти вся перешла ей по завещанию. Она всё это держала в голове ясно, как классный журнал.
Марина вышла замуж за Игоря семь лет назад. Игорь торговал автозапчастями, говорил громко, к тёще относился как к предмету мебели — полезному, но необязательному. Внуков привозили к Аглае и раньше: на выходные, на каникулы, когда садик закрывали на карантин. Привозили — и забывали забрать вовремя. Аглая не считала. Бабушка есть бабушка.
Но список ей привозили впервые.
Вечером она уложила детей, вымыла посуду и села за кухонный стол. Достала из шкафа старую папку — коричневую, с завязками. В ней лежали её документы: диплом Карельского пединститута, трудовая книжка, грамоты, свидетельство о присвоении высшей категории. Она перебирала бумаги медленно.
В девять вечера зазвонил телефон. Видеозвонок. Марина.
— Мам, привет, отчёт. — Лицо дочери в кадре, за спиной — чемодан на кровати. — Показывай, что ели на ужин.
Аглая развернула камеру на кухню. На столе стояли тарелки, уже вымытые, но одна ещё сохла на сушилке.
— Макароны ели, — сказала Аглая. — С сыром.
— Мам! — Марина всплеснула руками. — Я же написала! Без глютена! Макароны — это чистый глютен! Ты вообще список читала?
— Читала.
— Соня, иди сюда! — Марина повысила голос. — Соня, вы что ели?
Девочка подошла к камере.
— Макароны, — сказала она тихо.
— Вот видишь! — Марина обращалась уже к Аглае, но при детях. — Первый же вечер. Я тебе доверила детей, а ты за один день всё нарушила. Я на минуту не могу расслабиться. Мам, ну ты как маленькая, честное слово.
Аглая смотрела в экран. Тимка сзади подпрыгивал, пытаясь попасть в кадр и помахать маме. Соня стояла, опустив голову.
— Марина, — сказала Аглая. — Дети слышат.
— И пусть слышат, что бабушка правила не соблюдает!
— Отчёт принят, — сказала Аглая. — Спокойной ночи.
И нажала отбой.
Соня посмотрела на неё испуганно.
— Бабуль, ты выключила?
— Связь плохая, — сказала Аглая спокойно. — Иди умываться.
Когда дети уснули, она вернулась к столу. Взяла ламинированный список, положила перед собой. Долго на него смотрела. Потом придвинула чистый лист бумаги и авторучку.
И начала писать.
Утром был телефонный разговор, которого Марина не слышала.
Аглая позвонила своей давней коллеге — Вере Степановне, тоже учительнице на пенсии, только та вела продлёнку и подрабатывала теперь няней в семьях побогаче.
— Вер, здравствуй. Вопрос у меня к тебе профессиональный. Ты сколько сейчас берёшь?
— Смотря за что, Аглаюшка. — В трубке было слышно, как Вера мешает что-то ложкой. — Если просто посидеть — пятьсот в час. А если с проживанием и с занятиями, полный день, режим, английский, отчётность родителям — это уже гувернантка. Такие в объявлениях по нашему городу от шестидесяти до восьмидесяти в месяц просят. С педобразованием — под восемьдесят.
— В месяц?
— В месяц, конечно. А ты чего спрашиваешь? Подрабатывать надумала?
— Нет, — сказала Аглая. — Расчёт делаю.
— Какой расчёт?
— Семейный. — Аглая записывала цифры на полях того же чистого листа. — Вер, а отчёт фотографиями родителям каждый вечер — это тоже в стоимость входит или отдельно?
Вера засмеялась.
— Это, Аглая, называется «повышенный контроль». За такое я беру плюс десять. Нервы дороже.
— Спасибо. Ты мне очень помогла.
Она положила трубку и дописала лист до конца. Перечитала. Кое-что зачеркнула, кое-что уточнила. Достала из папки диплом и трудовую книжку, положила рядом.
Потом позвонила в фотосалон на углу — тот, что делал ксерокопии.
Три дня она с детьми жила по-своему. Утром — каша и тот самый брусничный пирог, который «нельзя». Днём — речка. Не глубокая заводь за мостом, где вода детям по пояс и дно песчаное, где Аглая сама плавала полвека назад. Она сидела на берегу с термосом, Тимка строил из мокрого песка крепость, Соня ловила в банку мальков.
Английский был. Только не по таймеру и не по приложению. Аглая доставала старые карточки со зверями — возила их когда-то из школы — и они играли: кто быстрее назовёт, тот съедает лишнюю ягоду. Соня к третьему дню тараторила названия всех животных и половину цветов. Тимка знал «cat», «dog» и «pie» — последнее выучил сам, по понятным причинам.
Вечером в девять Аглая отправляла дочери фотографии. Одну в день. На фото дети ели кашу (сахар в кадр не попадал), читали книжку, рисовали. Речку она не снимала. Пирог она не снимала.
Марина писала в ответ: «Ну хоть так. Английский делаешь? По приложению?»
Аглая отвечала: «Занимаемся каждый день».
Это было правдой.
На четвёртый день Марина позвонила не в девять, а в семь. Голос был другой — резкий, деловой.
— Мам, мне Соня проговорилась. Вы на речку ходите?
Аглая помолчала секунду.
— Ходим.
— Я же написала — нельзя! Ты вообще читала список или он у тебя для красоты лежит?
— Читала. Внимательно.
— Тогда почему ты всё делаешь наоборот?! — Марина повысила голос. — Речка, макароны, наверняка и пироги свои печёшь! Я тебе не просто так список дала! Я туда полдня вписывала! Это система! А ты её ломаешь!
— Марина.
— Что «Марина»?! Я на отдыхе с ума схожу, я боюсь телефон открывать! Мне Игорь говорит — расслабься, а как я расслаблюсь, если бабушка правила в грош не ставит?
— Ты закончила?
— Нет, не закончила! Я хочу, чтобы ты…
— Я поняла, чего ты хочешь, — сказала Аглая. — Ты хочешь, чтобы всё было по списку.
— Да!
— Хорошо, — сказала Аглая. — Будет по списку.
Марина осеклась. Такого ответа она не ждала.
— Правда?
— Абсолютно. Всё по списку. До запятой.
— Ну… наконец-то. Спасибо, мам.
— Не за что пока, — сказала Аглая. — Спокойной ночи.
Она положила телефон и посмотрела на завёрнутый в бумагу конверт, лежавший на серванте. Он был готов ещё вчера. Она собиралась отдать его дочери в конце лета, при встрече. Но передумала.
Отдавать при встрече — значит объяснять. А объяснять она не любила. Слова тратятся, а лист остаётся.
Она позвала Соню.
— Сонечка, а помнишь, мама какой чемодан с собой брала? Большой синий?
— Ага. А ещё маленький, розовый, косметичка.
— А второй, синий, дома остался или взяла?
— Второй синий дома остался. Он в кладовке, у мамы в квартире. Мама сказала — вернёмся, разберём летние вещи.
Аглая кивнула. У неё был ключ от квартиры дочери — Марина сама дала, «на всякий случай, вдруг цветы полить». Цветы Аглая поливала исправно.
— Завтра съездим к вам домой, — сказала она. — Цветы полить. И заодно кое-что положу.
Квартира дочери встретила её тишиной и запертыми окнами. Аглая полила фикус и герань на кухне, проверила, не течёт ли кран. Дети остались во дворе с Верой Степановной — та согласилась посидеть часок.
В кладовке действительно стоял синий чемодан — полупустой, с летними вещами, которые Марина не взяла. Тот самый, что дочь собиралась разбирать в конце августа.
Аглая открыла его. Сверху лежала стопка футболок. Она аккуратно приподняла её и положила на дно конверт. Плотный, коричневый, без надписи.
В конверте было несколько листов.
Первым — копия её диплома. Карельский педагогический институт, факультет начального образования, с отличием. Под ним — копия трудовой книжки, развёрнутая на страницах со стажем: сорок два года, одна запись об увольнении — по выходу на пенсию. Ещё ниже — свидетельство о высшей квалификационной категории и три грамоты, в том числе «Заслуженный учитель Республики Карелия».
Следом шёл отдельный лист, отпечатанный крупно. Заголовок: «ПРЕЙСКУРАНТ. УСЛУГИ ГУВЕРНАНТКИ С ПЕДАГОГИЧЕСКИМ ОБРАЗОВАНИЕМ».
Ниже — по пунктам, ровно, как классный журнал:
«Проживание и полный присмотр, двое детей — базовая ставка по городу Петрозаводску: 70 000 руб./мес.
Соблюдение индивидуального режима питания (взвешивание порций, безглютеновое меню): +8 000 руб./мес.
Ежедневные занятия английским языком по программе: +6 000 руб./мес.
Ежедневный фотоотчёт родителям в 21:00, повышенный контроль: +10 000 руб./мес.
Полный запрет прогулок у воды, круглосуточное наблюдение: +6 000 руб./мес.
Итого: 100 000 руб./мес.
За смену (июнь–август, 3 месяца): 300 000 руб.»
Расчёт был выверен. Каждая строчка — с обоснованием, каждая цифра — из объявлений города, проверенных через коллегу. Ничего лишнего.
И в самом низу, от руки, синими чернилами, одна строка:
«По прейскуранту — исполню всё. До грамма и до минуты. По-бабушкиному — бесплатно: пироги, речка, английский играючи, дети живые и загорелые. Выбор отметь галочкой. Мама».
Под строкой — две пустые клетки. Напротив «по прейскуранту» и напротив «по-бабушкиному».
Аглая положила сверху ламинированный список. Тот самый. Закрыла чемодан, вернула футболки на место, застегнула молнию.
Заперла квартиру, полила напоследок фикус ещё раз — он был суховат — и уехала.
Дочь найдёт конверт, когда вернётся. В конце августа. Когда дети уже будут загоревшие. Когда спорить будет поздно и не о чем.
Она забыла про одну деталь. Про Игоря.
Через два дня, вечером, позвонили в дверь. Аглая открыла — на пороге стояла Раиса Павловна, мать Игоря, сватья. С хозяйственной сумкой и связкой ключей в руке.
— Аглая, здравствуйте. — Раиса Павловна вошла, не дожидаясь приглашения, оглядела прихожую. — Я к внукам. Марина попросила проведать, раз она далеко.
— Марина попросила? — Аглая не двинулась от двери.
— Ну, Игорёк попросил, какая разница. Семья же. — Раиса прошла на кухню, поставила сумку на стол. — Я вам продуктов привезла, правильных. А то Марина жалуется, вы тут детей пирогами кормите. — Она достала из сумки пакет гречки и брокколи. — Дети где?
— Спят.
— Так рано? — Раиса посмотрела на часы. — Ну ладно. — Она села за стол по-хозяйски, положила ключи рядом. — Я вот что думаю, Аглая. Может, я детей к себе заберу? У меня дом, участок, воздух. А то вам тяжело, возраст всё-таки.
— Возраст, — повторила Аглая.
— Ну а как. Вам шестьдесят с лишним. Тут двое, за ними глаз да глаз. А у меня и дочь рядом, Игорёва сестра, поможет. Мы бы справились лучше.
Аглая посмотрела на ключи, лежавшие на столе. Знакомая связка — с брелоком в виде рыбки. Её собственная запасная связка. От её квартиры.
— Раиса Павловна, — сказала она. — Откуда у вас мои ключи?
Сватья запнулась на полсекунды.
— Так Игорь дал. У него были.
— У Игоря не было моих ключей.
— Ну… Марина оставила. Когда детей завозила.
— Марина завозила детей одна, — сказала Аглая. — Игорь в машине сидел. В квартиру он не заходил. И ключей я никому не давала.
Раиса Павловна поджала губы.
— Аглая, ну что вы придираетесь. Ключи и ключи. Мы же одна семья.
Аглая подошла к столу, взяла связку и опустила её в карман халата. Спокойно, без единого лишнего движения.
— Это мои ключи, — сказала она. — Они останутся у меня.
— Да что вы себе позволяете! — Раиса привстала. — Я к внукам родным пришла!
— Внуки спят. И останутся здесь.
— Марина мне доверила!
— Позвоним Марине, — сказала Аглая и достала телефон. — Прямо сейчас. Спросим.
Раиса Павловна замолчала.
Аглая набрала дочь по видеосвязи. Марина ответила не сразу — было слышно ресторанную музыку, потом лицо в кадре, загорелое, расслабленное.
— Мам? Случилось что?
— У меня Раиса Павловна, — сказала Аглая и развернула камеру. — С моими ключами от квартиры. Говорит, ты просила забрать детей к ней. Это так?
В кадре повисла пауза. Марина смотрела то на мать, то, видимо, на кого-то рядом.
— Я? — сказала она наконец. — Я никого не просила детей забирать.
Раиса Павловна выпрямилась.
— Марин, ну как же, Игорёк говорил, ты волнуешься, что твоя мать не справляется…
— Что? — Марина повысила голос. — Раиса Павловна, я такого не говорила. Я Игорю сказала, что мама макароны варит вместо диеты. При чём тут «забрать детей»?
— Ну а Игорь мне передал…
— Дайте Игоря! — В кадре появилось движение, потом голос Игоря, недовольный: «Чего?» — Игорь, ты зачем мать к моей маме отправил? С ключами? Откуда у вас ключи вообще?
— Да я взял на всякий случай, — донеслось из динамика. — Когда детей завозили, я в квартиру заскочил на минуту, дубликат снял. Мало ли. Твоя мать старая, вдруг что.
Аглая смотрела в экран без всякого выражения.
— Ты снял дубликат ключей от моей квартиры, — сказала она, — без моего ведома.
— Ну а что такого-то? — огрызнулся Игорь. — Семья же. Я о детях думал.
— Игорь! — Марина почти кричала. — Ты мне не сказал, что снял ключи! Ты и матери своей их отдал! Ты чего творишь?!
— Да я вам добра хотел! Мать бы посидела с детьми, а нам спокойнее!
— Кому «нам»? — Марина уже завелась. — Ты хотел детей матери своей сбагрить, чтобы она их к себе на участок увезла и командовала! Вы с ней это придумали! Раиса Павловна, признайтесь, вы же сами хотели внуков забрать?
— Я хотела как лучше! — Раиса Павловна повернулась к экрану. — А что, у твоей матери им лучше? Пирогами закормит! А у меня хозяйство, козье молоко!
— При чём тут козье молоко?! — кричала Марина. — Я вам детей не отдавала!
— Так ты сама на мать жаловалась!
— Одно дело жаловаться, другое — за спиной ключи копировать!
Они препирались через динамик — сватья на кухне, дочь и зять в турецком ресторане, — а Аглая стояла между ними, держа руку в кармане халата, где лежала связка с рыбкой.
Она дала им поругаться минуту. Потом сказала спокойно, и оба замолчали:
— Достаточно.
— Раиса Павловна, — сказала Аглая. — Продукты забирайте. Ключи остаются у меня. Завтра я поменяю замок, так что второй ваш комплект, если он есть, тоже ни к чему.
— Какой второй, один был! — буркнула Раиса.
— Хорошо, если один. — Аглая открыла дверь. — Всего доброго.
Сватья схватила сумку, ссыпала обратно гречку и брокколи, что-то бормоча про неблагодарность, и вышла. Дверь Аглая заперла на оба оборота.
В экране осталась Марина. Уже без ресторанного шума — видимо, вышла на воздух.
— Мам, — сказала она тихо. — Прости. Я правда не просила. Это Игорь с матерью между собой.
— Я поняла, — сказала Аглая.
— Он мне даже не сказал про ключи. Я в шоке.
— Бывает.
— Ты правда замок поменяешь?
— Завтра утром. Мастер придёт в десять.
Марина помолчала.
— А дети как?
— Дети хорошо. Спят. Загорели. Соня выучила названия всех зверей по-английски. Тимка ловит мальков.
— На речке? — В голосе Марины мелькнуло прежнее.
Аглая выдержала паузу.
— На заводи за мостом. Вода по колено, дно песчаное. Я сижу рядом. Та самая заводь, где ты в детстве купалась. Ты жива.
Марина не ответила сразу. Потом:
— Ладно, мам. Ладно.
— Спокойной ночи, Марина.
— Спокойной ночи.
Аглая отбила звонок. Мастера она вызвала ещё утром, до прихода сватьи, — как только вспомнила про Игоря и его «на всякий случай». Запасной ход был готов заранее. Она вообще предпочитала готовить заранее.
Замок поменяли в десять утра. Новый ключ Аглая повесила на крючок у двери, старую связку с рыбкой убрала в ящик комода — туда, где лежали батарейки и всякая мелочь, которая когда-нибудь пригодится.
Лето покатилось дальше, уже без звонков в семь вечера и без списков. Марина писала раз в три дня, а не три раза в сутки. Спрашивала коротко: «Как дети?» Аглая отвечала: «Хорошо». Иногда добавляла фотографию. Про пироги больше не заходило речи. Про приложение с английским — тоже.
В конце августа Марина с Игорем вернулись. За детьми приехала одна, без мужа, — Игорь, по слухам, ночевал теперь то у матери, то у сестры, и в семье что-то трещало по шву, но Аглая в это не лезла. Не её журнал.
Дети собрали вещи. Соня везла домой тетрадку — толстую, в клетку, куда за лето записала стихи: свои и выученные, вперемешку, детским крупным почерком. Тимка вёз банку из-под кофе с сушёными речными ракушками и коленки в ссадинах — почётные, боевые.
— Бабуль, — сказала Соня на прощание, обнимая её. — А можно на следующее лето опять к тебе? Только надолго.
— Можно, зайчик. Приезжай.
Марина стояла в дверях с сумками. Помялась.
— Мам, — сказала она. — Я нашла конверт. В чемодане. Тот самый, синий.
Аглая ничего не ответила. Только посмотрела.
— Я всё прочитала, — сказала Марина. — И диплом, и прейскурант. И строчку внизу.
— И что?
Марина достала из сумки сложенный лист. Тот самый прейскурант. Развернула, показала.
Внизу, в клетке напротив «по-бабушкиному», стояла галочка. Синими чернилами. Аккуратная.
— Я отметила, — сказала Марина. — Ещё перед вылетом. В аэропорту открыла чемодан, футболку достать, и наткнулась. Отметила и обратно положила. Не знала, как тебе сказать.
Аглая взяла лист. Посмотрела на галочку. Сложила его вчетверо.
— Хорошо, — сказала она.
Дети уехали. Аглая вымыла посуду, прибрала в комнате, где они спали, свернула их постельное. Потом достала из шкафа коричневую папку с завязками — ту, где диплом и грамоты. Рядом, в нижнем ящике, у неё лежала другая стопка: старые контрольные тетради, которые она хранила по учительской привычке, — образцы, каллиграфия, разбор ошибок.
Ламинированный список — «Режим и правила. Лето» — она положила туда же. К старым контрольным. Он был запаян в плёнку основательно и мог пролежать долго.
Прейскурант с галочкой Аглая убрала отдельно, в верхний ящик, где документы. Не на память о победе — она такими вещами не мерила. Просто на всякий случай. Мало ли, следующим летом опять привезут список.
Она заварила чай. Отрезала себе кусок брусничного пирога, оставшегося со вчера. Села у окна. Во дворе было пусто, только слышно было, как сосед снизу заводит машину.
Пирог был с сахаром. Аглая ела не спеша.
Подозревал, что родня у меня наглая. Но не до такой же степени