Котлеты я клала по три штуки, иначе крышка не защёлкивалась. Пять контейнеров стояли на столе в ряд, и на каждой крышке я маркером выводила день: пн, вт, ср, чт, пт.
– Жанн, глянь-ка! – Стас развернул ко мне телефон. – Положили.
На снимке был угол ванной. Бирюзовая плитка, а по ней белая волна, как пена у берега. Я обтёрла пальцы о фартук и взяла телефон за самые края.
– Твоя, – сказал он. – Сама же выбирала.
Я растянула снимок. Швы ровные, кран блестит. На бортике ванны стоял розовый флакон с дозатором, а через край свешивалась мочалка.
– А это чьё?
– Плиточника. Он после смены там споласкивается, вода-то уже есть. – Стас забрал телефон и сунул в карман. – Это пока один угол, Жанн. Там ещё две стены и пол. Надо сто сорок. Переведи Карине, как всегда, она на базе со скидкой возьмёт и мужикам отдаст.
– Сто сорок тысяч? – Я отложила лопатку. – За плитку?
– С работой. Ванная один раз на всю жизнь делается.
– Это все мои вечера в стоматологии до самой весны, Стас.
– А ты хочешь до пенсии чужие полы мыть? – Он постучал пальцем по столу. – Ванная, потом крыльцо, и к весне заезжаем. Уволишься. Будешь в ту ванну с пеной залезать, а не в нашу сидячую.
– Я этот дом с двадцать первого года не видела. Одни фотографии.
– Так смотри. – Стас перевернул салфетку и начертил на ней ручкой квадрат. – Вот кухня, окном в сад. Вот наша спальня. Наверху Тимошина. Сядешь весной у окна с чаем – и всё, Жанн, отмучилась.
Я смотрела на кривой квадрат и уже почти видела это окно.
– Когда хоть свозишь?
– Так грязь же, я говорил. Дорогу не отсыпали, мой «Логан» там на брюхе ползёт. Газ до весны не дадут, я в бытовке с обогревателем сплю. Ради вас, между прочим.
Я защёлкнула последнюю крышку и отодвинула контейнеры от себя.
– Денег не будет, пока я своими глазами эту ванную не увижу. В субботу едем вместе.
– В субботу? – Стас поднял на меня глаза. – Проверять меня собралась?
– Собралась. Не повезёшь – не переведу ни рубля.
– Плиточник ждать не станет. У него очередь, уйдёт к другим, и будем до лета с голыми стенами.
– Значит, до лета.
Он встал так резко, что в сушилке звякнули вилки.
– Ладно. В субботу. Только потом не ной, что сапоги в глине угробила.
В прихожей щёлкнул замок – Даша открыла своим ключом. Тимоша уснул у меня в маленькой комнате ещё в восемь, и она заехала за ним после смены в аптеке.
– Вы чего такие? – Даша перевела взгляд с отца на меня. – Пап?
– Мать на ванную денег не даёт, – сказал Стас. – Ревизию едет устраивать.
– Мам, ну ты что, – Даша стянула шапку. – Папа Тимоше весь второй этаж под детскую обещал. Мы ему уже бассейн надувной купили, на участок. Не чужому же человеку деньги отдаёшь!
– Вот и посмотрю, кому, – сказала я и понесла контейнеры в холодильник.
Стас молча забрал у Даши сонного Тимошу и понёс к машине. Про субботу он в тот вечер больше не заговаривал.
В четверг Стас позвонил, когда я домывала коридор в стоматологии. Я прижала телефон плечом и повела шваброй вдоль плинтуса.
– Жанн, дорогу совсем развезло. У соседа трактор сел по самую кабину. В субботу не проедем, так что я домой, как обычно.
– Тогда я сама, на автобусе. До Ольховки же ходит.
– И от остановки три километра по глине? – Он вздохнул в трубку. – Не выдумывай. Я Дашке уже сказал, что ты меня перед ребёнком позоришь.
Я выжала тряпку над ведром. Вода была серая, с хлоркой, и щипала трещинки на костяшках.
– Тогда привези чеки. За окна, за крышу, за всё, что я переводила.
– Какие чеки, Жанн? Половина за наличку, мужики без чеков дешевле берут.
– Не будет в субботу чеков – больше не будет ни копейки. Совсем.
Он замолчал. Где-то рядом с ним бубнил телевизор, и женский голос обещал снег к выходным.
– Ты со мной как с вором разговариваешь, – сказал Стас наконец. – Ладно, поищу. И выручи, а? Бухгалтерия скан паспорта просит, а у меня в телефоне почта не открывается. Зайди с ноутбука, там пароль сохранён. Адрес я скину.
Адрес пришёл через минуту: shevtsova.k и дальше что-то длинное. Я переписала его ручкой на листок из регистратуры.
Домой я добралась в одиннадцатом часу. Ноутбук лежал на подоконнике под Тимошиными раскрасками, почта открылась сама. Я набрала в поиске «паспорт».
Верхним стояло письмо от страховой: «Полис КАСКО продлён. Паспорт транспортного средства во вложении». Я открыла его, решив, что это про «Логан».
«Собственник ТС: Шевцова Карина Олеговна. Лица, допущенные к управлению: Шевцова К. О., Лаптев С. Н. Год выпуска: 2024. Страховая сумма: 3 850 000 руб.»
– Шевцова, – сказала я вслух и посмотрела на листок с адресом.
Марка машины мне ни о чём не говорила. Зато говорило имя. Я взяла телефон и открыла банк. В избранном первым стоял шаблон «Стройка»: Карина Олеговна Ш. Под ним тянулась лента переводов – аванс, расчёт, аванс, расчёт. Я долистала до позапрошлого года и бросила.
В поиске почты я набрала «Ольховка».
«Газ подан в жилой дом. Заявитель – собственник Шевцова К. О. Дата пуска газа: 17.11.2022».
«Уважаемые жители участка № 14 (Шевцова К. О., Лаптев С. Н.)! Напоминаем о взносах на охрану и чистку дорог на 2026 год».
– Жители, – повторила я.
«Ваш заказ доставлен: плитка настенная, бирюза с волной, 21 кв. м. Получатель: Карина. Ольховка, ул. Луговая. 09.08.2023».
Эту плитку я выбирала позапрошлой весной у него в телефоне. Он тогда сказал: дорого, Жанна, подождём. А в августе её уже везли на Луговую.
Дом был записан на Карину. Машина – на Карину. Жили они там вдвоём, с газом, с двадцать второго года. А я в прошлое воскресенье клала ему котлеты на неделю в бытовку. В какую бытовку?
Пальцы стали как деревянные, и адрес с листка я набрала только с третьего раза. Все четыре письма я переслала себе, а скан паспорта всё-таки отправила – пусть думает, что я ничего не видела.
В пятницу вечером Стас позвонил опять.
– Скан дошёл, спасибо. Чеки нашёл, штук пять: окна, профлист. Остальные Карина в бухгалтерии поищет. Она, кстати, говорит, плиточник до понедельника ждёт, не больше. Завтра привезу.
– Привози, – сказала я.
– Ты чего такая? Обиделась всё-таки?
– Устала.
– Слушай, я тут подумал. – Он помолчал. – Весной, как заедем, давай дом на тебя оформим. Чтобы ты не переживала.
– Давай, – сказала я.
Ночью я достала с антресолей его синюю спортивную сумку, с которой он когда-то ездил на рыбалку, и сложила туда свитера, бритву и зимние ботинки. А в субботу, в семь сорок, села на первый автобус до Ольховки.
От остановки к посёлку вёл асфальт. Новый, ровный, с белой полосой по краю. Ни глины, ни трактора.
У шлагбаума курил сторож в камуфляжной куртке.
– Вы к кому?
– К Лаптеву. Станиславу.
– Лаптев… – Он пожевал фильтр. – Это муж Карины Олеговны, что ли?
– Он самый, – сказала я.
– Луговая, в самом конце. Там машина белая, не промахнётесь.
Дом стоял последним по улице: два этажа, тёмно-зелёная крыша, занавески в мелкий цветочек. По стене от угла тянулась жёлтая газовая труба. Возле дома блестел белый кроссовер, чистый, как из салона. Рядом с дверью на временных дощатых ступеньках стоял зелёный раскладной стул. Этот стул я покупала ему в бытовку три года назад, на распродаже.
Напротив пустовал участок, заставленный поддонами кирпича. Я встала за ними.
Ждать пришлось минут сорок. Потом из дома вышел Стас с пакетом, в котором постукивали мои контейнеры, и понёс его к «Логану» за оградой. Следом на ступеньки вышла женщина в длинной серой кофте, с кружкой в руке.
– Контейнеры все взял? – крикнула она. – А то она опять спросит.
– Все, – ответил Стас.
– И скажи ей, пусть лук не кладёт. У меня от её котлет всю неделю изжога.
– Карин, потише. Соседи же.
– Ой, соседи. – Она отпила из кружки и опустилась на зелёный стул. – Раз на ванную не дала, придумай ей септик, что ли. Мне крыльцо к зиме надо, я гостей по доскам водить не собираюсь.
Пока Стас укладывал пакет в багажник, я достала телефон и сфотографировала всё сразу: его, дом, женщину на стуле и номер белой машины. Стас засмеялся, хлопнул багажником и ушёл в дом.
– Не застали? – спросил сторож, когда я шла обратно.
– Застала, – сказала я.
Стас приехал домой в четвёртом часу. Ноутбук уже лежал на кухонном столе, закрытый. Стас выгрузил контейнеры в раковину, пустил воду и сказал, не оборачиваясь:
– Жанн, на неделю налепишь? Только лука поменьше клади. Изжога у меня что-то.
Я открыла ноутбук и развернула экраном к нему.
– Изжога, значит. У тебя.
Он выключил воду, вытер руки о штаны и наклонился к экрану. Прочитал про газ, про взносы. Сел на табуретку, так и не сняв куртки.
– Жанна, это не то, что ты думаешь.
– Я сегодня на Луговой была. Сторож мне сразу сказал: муж Карины Олеговны. А крыльцо ей к зиме надо, так что придумай мне септик.
Стас провёл ладонью по лицу.
– Ладно. Только выслушай. – Он заговорил быстро, глотая концы слов. – В двадцатом я за Толика поручился, помнишь, фуры? Толик кредит бросил и уехал к себе в Краснодар. Всё повесили на меня. Приставы, карты арестованы, на имущество запрет. Что на меня ни оформи – сразу заберут.
– А на меня? – спросила я.
– На тебя нельзя! Мы в браке, всё общее. Они через суд мою долю выделят – и до свидания. А Карина посторонняя, до неё не дотянутся.
– Посторонняя, – повторила я. – С которой ты живёшь.
– Ночую! Работа рядом, чего мне каждый день по семьдесят километров гонять? – Он стукнул ладонью по столу. – Жанн, дом-то наш будет. Долг закроется – она всё на меня перепишет. Мы договорились.
– Позвони ей, – сказала я. – Сейчас, при мне. Спроси, когда она перепишет.
Стас посмотрел на свой телефон рядом с ноутбуком и не взял его.
– Не буду я при тебе звонить. Это не телефонный разговор.
– А машина тоже от приставов?
– Машина её. Я вписан только, езжу иногда.
– А телевизор у тебя в бытовке тоже иногда включается? Про снег к выходным?
Стас побагровел и вдруг перешёл на крик:
– А ты сама хоть раз спросила? Столько лет переводила и ни разу не поинтересовалась, куда! Тебе так удобнее было: отдала – и голова не болит!
– Я спросила в прошлое воскресенье, – ответила я. – Ты мне про обогреватель рассказал.
Стас потянул ноутбук к себе.
– Не трудись, – сказала я. – Письма у меня.
– Тогда и фотографии эти удали. – Он кивнул на мой телефон. – Узнает Карина, что ты там была, – продаст дом, и никому ничего не достанется. Ни тебе, ни мне.
– Я платила за её газ, за её плитку и за её крыльцо, Стас. Шесть лет.
Я вышла в прихожую и вернулась с синей сумкой. Вынула из раковины мокрые контейнеры, вставила один в другой и сунула в сумку сверху.
– Это ещё зачем? – спросил Стас.
– Чтобы там не спрашивали. Ключи оставь на тумбочке.
– Ты что, выгоняешь меня? – Стас вскочил, табуретка проехала по линолеуму. – Двадцать семь лет, Жанна! Это и мой дом!
– Мамина квартира. Твоего тут – вот, сумка.
– И куда мне теперь?
– В Ольховку, – сказала я. – Там газ.
Он постоял, потом снял с кольца два ключа и бросил на тумбочку.
– Пожалеешь, – сказал он уже от двери. – Останешься одна в пятьдесят один год, со своей хлоркой.
– Я и так была одна. С понедельника по пятницу.
Дверь хлопнула, в подъезде загудел лифт. Я дождалась, пока гул стихнет, и только тогда заметила, что всё это время мну в руке кухонное полотенце. Потом открыла банк, нашла шаблон «Стройка» и нажала «Удалить». Телефон переспросил, уверена ли я. В этом я была уверена.
Через двадцать минут позвонила Даша.
– Мам, папа звонил, он в машине у подъезда сидит! Ты что, из-за какой-то бухгалтерши его выгнала? На старости лет?
– Спроси у папы, на кого записан второй этаж для Тимоши, – сказала я и сбросила вызов.
Заявление на развод я через неделю отнесла мировому судье: в ЗАГС Стас идти отказался. Тимошу Даша по воскресеньям привозить продолжала, но дальше прихожей не проходила. Во второе воскресенье она всё-таки заговорила, пока стягивала с него сапожки.
– Папа говорит, это всё для нас было. Чтобы приставы не забрали. Ты не могла подождать, пока он долг закроет?
– А ты спроси у папы, почему он при мне ей не позвонил, – сказала я.
– Мам, он не пьёт, руку на тебя ни разу не поднял, всю жизнь работает. – Даша натянула шапку до бровей. – Другие вон…
Договаривать она не стала, застегнулась и хлопнула дверью так, что Тимоша в комнате заплакал.
В конце октября Стас пришёл ко мне в столовую. Встал в очередь заводских с тремя розами в целлофане и, дойдя до раздачи, положил их на поднос.
– Жанн, давай поговорим по-человечески.
– Следующий, – сказала я и поставила борщ перед слесарем, который стоял за ним.
Розы Стас так и оставил на кассе. Вечером кассирша Люда унесла их домой.
Двадцатого ноября судья выслушала нас обоих. Стас поднялся и сказал, что семья у нас крепкая, дом вот-вот достроим, а жена погорячилась из-за ерунды. Судья посмотрела на меня поверх очков.
– Истица, вы готовы подождать с разводом?
– Нет, – ответила я.
Судья всё равно дала три месяца на примирение.
В коридоре он догнал меня у гардероба.
– Жанн, подожди. Карина меня выставила.
Я протянула гардеробщице номерок.
– Замки сменила, пока я на смене был. – Стас шёл за мной до самой двери. – Вещи в мешке на ступеньки вынесла. Сказала: дом мой, машина моя, а ты мне кто такой? Мне жить негде, слышишь?
– Слышу, – сказала я и вышла на улицу.
В тот же вечер, в одиннадцатом часу, в дверь позвонили. В глазок я увидела Стаса с чёрным строительным мешком, а за его плечом – Дашу в капюшоне.
Я открыла на цепочку.
– Жанн, пусти хоть до утра, – сказал Стас. – Слышала же судью. Три месяца дали – значит, есть что мирить.
– Судья дала срок, а не ключи.
Стас упёрся ладонью в дверь, и цепочка натянулась со звоном.
– Пап, не надо, – Даша потянула его за рукав.
– Он у нас на кухне на раскладушке спит с тех пор, как она его выставила, – Даша выглянула у отца из-за плеча. – А до этого две ночи в машине. Мам, у нас двадцать восемь метров! Женя сказал: до воскресенья, и всё. Бассейн Тимошин так и лежит у нас в коридоре в коробке. Я сама в эту Ольховку ездила за папиными инструментами, так она мне даже калитку не открыла. Через домофон сказала, что ничего его там нет.
– Пусти, и подадим на неё в суд, – заторопился Стас и вытащил из-за пазухи сложенные листы. – Я у юриста был, вот, он черновик иска набросал. Переводы ей у тебя в банке все до одного. Я каждый подтвержу, скажу, на что шли. Юрист говорит, шансы есть. Хоть половину отобьём.
– Мам, это же твои деньги! – Даша протиснулась ближе к двери. – Хоть до суда его пусти. Он тебе не чужой.
Ход был хороший, я это понимала. Снять цепочку, постелить ему в маленькой комнате, сидеть вечерами над выписками, ездить к юристу и кивать, когда он будет говорить «мы». Может, что-то и вернули бы. А потом что? Каждый вечер пришлось бы ставить перед ним тарелку и ждать, что он скажет про лук.
– Контейнеры мои там? – спросила я Стаса.
Он растерянно кивнул.
– Достань и поставь на коврик. Остальное забирай.
Стас сунул в щель над цепочкой свой черновик.
– Возьми хоть это. Подумай до утра.
Я не взяла, и листы так и остались торчать в проёме.
– Жанна, – Стас не двинулся с места. – Мне что, опять в машине ночевать?
Я промолчала. А что тут ответишь?
– Мам! – Даша вцепилась в край двери. – Ты из-за коробок пластмассовых. Хорошо. Тогда Тимошу в воскресенье не жди. И в следующее тоже.
Я закрыла дверь и повернула оба замка. С той стороны долго шуршал мешок, потом о коврик стукнуло что-то лёгкое. Загудел лифт, и Дашин плач уехал вниз.
Утром на коврике стояли пять контейнеров, вставленные один в другой. На верхней крышке маркером было выведено «пт». Моим почерком. Под ними лежал черновик иска, сложенный вчетверо.
К Новому году Тимошу мне так и не привезли. На сообщения Даша отвечает одним словом. Из стоматологии я уволилась в середине декабря, вечерами теперь сижу дома.
Стас снял комнату у напарника с базы. Тридцать первого прислал через Дашу открытку с котом и припиской: «Три месяца ещё не прошли». На развод он по-прежнему не согласен, а про суд за дом больше не заговаривает. Черновик лежит у меня в шкафу, под полотенцами. Выбросить его я так и не собралась.
Второе заседание – двадцатого февраля. Даша говорит, папа собирается прийти с цветами.
Моя правота стоила мне внука и, может быть, половины тех денег – не переплатила ли я?
Утром я положила в контейнер два бутерброда с сыром, подписала крышку и пошла на работу. На одну.
Я пахала ради отпуска с сыном, а он спустил деньги на свои долги и врал в лицо