— Витя, я вошла девять минут назад и ещё сапоги не сняла.
Начиналось, конечно, с другого. В две тысячи одиннадцатом Тамара приехала в Ярославль на выходные, к однокурснице Ирине, и попала прямо на аварию: у соседки этажом ниже сорвало смеситель, вода шла в кухню, и полдома стояло на лестничной площадке.
Мужчину привели снизу, из тридцать второй. Он пришёл с чемоданчиком, перекрыл стояк, разобрал, поставил новый и уложился в сорок минут. Тамара всё это время держала фонарик, потому что в кухне вырубило свет.
— Хозяйственный какой, — сказала Ирина. — Дальнобойщик, а руки на месте.
— Хозяйственный, — согласилась Тамара.
Она потом пятнадцать лет вспоминала этот смеситель. Он оказался единственным сантехническим подвигом в биографии Виктора Павловича, зато сделанным при свидетелях.
Расписались в ноябре. Тамара уволилась из костромского молочного цеха, устроилась технологом на ярославский комбинат, привезла две сумки и коробку с материнской посудой. Квартиру Виктору оставила бабушка ещё в две тысячи девятом — трёшка на пятом этаже, шестьдесят два метра, потолки в разводах.
— Ремонт когда-нибудь будет? — спросила она на второй год.
— Будет. Как деньги появятся.
— У тебя рейсы каждую неделю.
— Тамар, я за рулём по двое суток. Приезжаю никакой.
В тринадцатом ей дали премию за новую линию, тридцать одну тысячу. Она добавила к ней всё, что скопила на подработках за полтора года, взяла плитку по знакомству и делала кухню в три захода: сначала стены, через месяц гарнитур, к осени вытяжку. Виктор в это время ездил в Смоленск, вернулся, обошёл кухню и сказал, что фартук надо было брать светлее.
— Учту, — сказала Тамара.
В девятнадцатом он ушёл из дальнобоя. Спина, диски, врач сказал — хватит. Устроился диспетчером в автопарк, сутки через трое, тридцать четыре тысячи; к двадцать шестому году доросло до сорока двух. Домашних дел у него после этого не прибавилось ни на одно.
— Вить, ты сегодня выходной. Мусор вынесешь?
— Вынесу. Вечером.
— Вечером я вынесу, я как раз пойду.
— Ну вот и отлично.
Мать Тамары умерла осенью двадцать второго. От неё осталась однушка в Костроме, на Никитской, окна во двор. Тамара сдала её семье с работы покойной матери за четырнадцать тысяч и завела отдельный счёт, куда деньги и капали.
— А смысл сдавать? — спросил Виктор. — Продай, машину поменяем.
— Пусть будет мамина.
— Ну как хочешь. Твоё дело.
Он забыл про неё через неделю. Квартира в другой области его не касалась, четырнадцать тысяч на чужой счёт — тем более.
Ванную она переделала в двадцать четвёртом, на свои. Позвала мастеров, три недели мылась у Ирины, привезла плитку из Иванова. Виктор эти три недели ездил мыться к матери и говорил там, что затеял ремонт.
Первый звоночек прозвенел не тогда, когда он перестал помогать. Он прозвенел, когда он начал оценивать.
— Тамар, ты пол мыла?
— Мыла.
— А у плинтуса?
— И у плинтуса.
— Ну не знаю. Не видно, что мыла.
Она сначала смеялась. Комбинат переходил на новый ассортимент, она приходила в семь и радовалась, что дома тихо. Смеяться получалось.
Потом появилась Галина Фёдоровна с блокнотом.
Свекровь приезжала по воскресеньям, к часу, с пирогом. Пирог был поводом. Она снимала пальто, надевала свои тапки из шкафа у входа и шла по квартире одним и тем же маршрутом.
— Тамарочка, а что у нас на холодильнике сверху?
— Пыль, Галина Фёдоровна.
— Вот и я говорю. Витя, запиши.
Виктор брал ручку. Ему нравился ритуал, в нём он выступал не ленивым мужем, а секретарём проверяющей комиссии.
— Верх холодильника, — диктовала мать. — Дальше. Решётки в посудомойке моешь?
— Мою.
— А они жирные.
— Огласите весь список, пожалуйста, — сказала Тамара.
Свекровь поджала губы. Кино она знала и юмор оценила, но виду не подала.
— Список я тебе и оглашаю. Витя, пиши: решётки.
За пятнадцать лет Виктор не купил в дом ничего крупнее чайника. Тамара как-то посчитала это вечером и посчитала два раза, потому что первый раз показалось, что ошиблась. Холодильник, машинка, посудомойка, микроволновка, гарнитур, диван — всё её. Чайник его, и то потому, что старый сгорел, когда он сам его поставил без воды.
В феврале двадцать шестого Тамару поставили начальником смены. Плюс восемнадцать тысяч, итого девяносто шесть, и на час позже домой.
— Витя, у меня повышение.
— Поздравляю. А ужин?
— В холодильнике, я вчера наготовила.
— Так это вчерашнее.
— Это позавчерашний борщ, он лучше вчерашнего.
— Тамар, ну ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю, — сказала она. — Кто не работает, тот ест.
— Чего?
— Ничего, Вить.
Час, на который она стала задерживаться, он считал вслух каждый вечер.
— Раньше ты в семь приходила.
— Раньше я была технологом.
— И что изменилось-то? Бумажки те же.
— Изменилось то, что я отвечаю за двадцать шесть человек и за отгрузку.
— А дома за что отвечаешь?
Свекровь оформила претензии в марте. Приехала не в воскресенье, а в четверг, дождалась Тамару и положила на стол лист в клетку, исписанный с двух сторон.
— Четырнадцать пунктов. Я не со зла, Тамарочка. Я по факту.
— Читать можно?
— Читай вслух, пусть Витя слышит.
Тамара читала так, как читают накладную. Пункт первый — окна не мыты с осени. Четвёртый — шторы в зале. Седьмой — беспорядок на антресоли. Одиннадцатый — Виктор питается разогретым.
— Пункт четырнадцатый, — прочитала она. — «Отсутствие уюта».
— Именно. Уюта нет.
— Витя, а ты как считаешь?
— Мать права, — сказал он. — Я вон подпишу даже.
И подписал. Вывел внизу «Ковалёв В. П.», чтобы было серьёзно, и повесил лист магнитом на холодильник, под расписание вывоза мусора.
— Хорошо сидим, — сказала Тамара.
Через неделю она вошла в квартиру в восемь ноль две. Виктор лежал на диване с телефоном, в комнате горел один торшер, на кухне стояла его тарелка со вчерашней гречкой.
— Ты слишком много отдыхаешь после работы, дома ещё никто порядок не отменял, — буркнул он, не поднимая головы.
— Витя, я вошла девять минут назад и ещё сапоги не сняла.
— Так а чего ты в коридоре сидишь?
— Ноги гудят.
— У всех гудят. Я вон сутки отстоял.
— Ты сутки просидел в диспетчерской и там же поспал.
— Это работа такая.
— И у меня работа такая, — сказала она. — Просто я потом ещё вторую начинаю, с порога.
— Мужику надо, чтобы дома было приятно.
— Надо, — согласилась она. — Я не спорю, Вить. Я говорю: надо.
Он решил, что победил, и вернулся к телефону.
Утром она позвонила из кабинета, между двумя отгрузками.
— Лена, здравствуйте. Это Тамара Сергеевна. Предупреждаю за месяц, как договаривались.
— Ой. А что случилось?
— Сама заеду жить. Только съезжайте не раньше конца апреля, мне до майских не выбраться.
— Хорошо. Мы аккуратно жили.
— Знаю. Спасибо вам.
Месяц она прожила как раньше, только перестала покупать в дом что-либо сверх своей еды. Заметно стало не сразу. Кончился порошок. Кончилась бумага, и Виктор принёс из машины салфетки. Кончился кофе, тот самый, который он пил и никогда не выбирал.
— Тамар, кофе нет.
— Нет.
— А чего не купила?
— А чего ты не купил?
— Так это ж твоё дело.
— В списке кофе нет, — сказала она. — Я по списку живу.
Он посмотрел на холодильник, на лист с собственной фамилией, и промолчал. Кофе потом купил сам, растворимый, в маленькой банке, и три дня об этом рассказывал.
В субботу в конце апреля она съездила в Апраксино, на маленькую сыроварню под Костромой. Взяли начальником производства, восемьдесят две тысячи, автобус от дома тридцать минут.
Считала она честно, на кухне, с калькулятором. Двадцать пять тысяч потери на зарплате, четырнадцать — на аренде, которой больше не будет. На счету к маю лежало пятьсот шестьдесят тысяч: квартирантская мебель уезжала с квартирантами, значит, кровать, шкаф и плита. Хватало с запасом.
Уехала в субботу, шестнадцатого. Грузовое такси заказала на девять.
— Это чего? — спросил Виктор из коридора.
— Грузчики.
— Куда?
— В Кострому.
— Тамар. Серьёзно?
— Абсолютно.
Он стоял в футболке и трусах и смотрел, как выносят четыре коробки с антресоли, чемодан, сумку с документами и ящик с фотографиями её матери.
— А диван?
— Остаётся. И холодильник, и машинка, и посудомойка, и гарнитур. Я это покупала, я это оставляю и говорю тебе один раз, чтобы потом не было разговоров.
— Так чего уезжаешь-то?
— У меня тут нет ничего своего, кроме вещей. Квартира твоя, машина твоя, дача твоей матери. Я пятнадцать лет была приходящей.
— Да ты чего, — засмеялся он. — У Ирки поживёшь, к среде остынешь.
— Наши люди в булочную на такси не ездят, — сказала Тамара и кивнула на грузовик во дворе.
Подписанный лист она сняла и убрала в карман, а на его место повесила свой, переписанный от руки. Те же четырнадцать пунктов, тем же порядком, только напротив каждого стояла галочка и цена. Мытьё окон — тысяча восемьсот. Генеральная уборка — от четырёх тысяч. Глажка — сто пятьдесят за вещь. Под четырнадцатым пунктом было приписано: «Отсутствие уюта — по договорённости».
Три ключа она положила на тумбочку, включая почтовый.
— Тамар, хватит уже.
— До свидания, Витя.
Лифт приехал сразу.
К июню Виктор занял у матери шесть тысяч на бензин и страховку. Гранта стояла во дворе немытая, потому что мыл её всегда не он.
Галина Фёдоровна приезжала теперь по средам, ходила с блокнотом и ничего в него не писала. Один раз провела пальцем по верху холодильника, посмотрела на палец и вытерла о фартук.
— Витя, бельё с батареи убери, не позорься.
В июне же Ирина столкнулась с ним у поликлиники и сказала, что Тамара живёт в материнской квартире, больше её не сдаёт и варит камамбер под Костромой, и что её там хвалят.
— Врёт она всё, — сказал Виктор дома.
Мать промолчала.
Он снял с холодильника лист с галочками и ценами, свернул вчетверо, убрал в ящик с квитанциями. Потом посмотрел на пустое место под расписанием вывоза мусора и пошёл ставить чайник — тот самый, единственный, купленный им за пятнадцать лет.
Устала и ушла с детьми