— Квартиры — Игорю, он же сын. А присмотр за мной — на тебе, ты дочь, тебе так положено.
Татьяна поставила пакет с лекарствами на тумбочку в прихожей. Форточку в комнате не открывали, похоже, давно.
— Здравствуй, мама.
— Ну наконец-то. — Мать полулежала на подушках, но голос был крепкий, распорядительный — давление давлением, а командовать оно не мешало. — Врачиха сказала — покой и уход. Игорь работает, у него семья, Алёночка, ипотека. Значит, ты. Три раза в неделю, не меньше. И по хозяйству, и в аптеку.
— У меня тоже работа. И семья.
— Твоё — это другое. — Мать махнула рукой, будто отгоняла муху. — У тебя что за работа, бумажки перекладывать. Отпросишься. Дочь при матери — святое дело.
Святое дело. Татьяна села на край стула, не снимая куртки.
Год назад была вторая квартира. Бабушкина, на Первомайской, которую мать переоформила — тихо, у нотариуса, никому не сказав, — на Игоря. Татьяна узнала случайно, от тёти Гали. «Ну он же мой ребёнок, — объяснила тогда мать без тени неловкости. — А ты и так устроенная». Первую, эту, где они сейчас сидели, мать давно обещала «тоже Игорьку, он сын, ему семью растить».
Обе — сыну. Это было решено где-то в тех давних годах, когда Игорю покупали велосипед, а Татьяне говорили «ты девочка, потерпишь». Когда его отправляли в лагерь, а её — к бабушке помогать с огородом. Когда ему прощали двойки, а с неё спрашивали за его двойки тоже.
— Мам, а квартиры?
— Что — квартиры? — Мать поправила подушку. — Квартиры Игорю отойдут, я тебе сто раз говорила. Он сын, продолжатель. А тебе чего, тебе муж есть.
— Ясно.
— Вот и умница. Значит, договорились. С понедельника и начнёшь. Мне ещё капли надо, глазные, в той аптеке, что подешевле, на автобусе две остановки.
Татьяна смотрела на мать. Тридцать пять лет этой арифметики. Игорю — любовь и метры. Ей — поручения.
— Деня-то звонил, — вдруг смягчилась мать, и лицо её поплыло в той единственной нежности, которая доставалась только сыну. — Голос усталый. Замотался мальчик. Я ему говорю: не приезжай, не рвись, у тебя семья. Танечка присмотрит.
Деня. Сорокалетний Деня, у которого «замотался».
— Он в курсе, что ты слегла?
— Конечно. Я сама позвонила. Он расстроился очень. — Мать вздохнула. — Но что он может, он же на работе целыми днями. Мужчине нельзя от дела отрываться. А ты подстроишься.
Татьяна встала. Прошла на кухню. Налила воды из-под крана, выпила. Вернулась.
Достала из пакета лекарства, выложила на тумбочку рядами — от давления, мочегонное, магний. Всё по списку, что дал врач.
— Вот это утром и вечером, это — только утром. Тонометр умеешь?
— Умею, чай не маленькая. — Мать оживилась, увидев коробки. — О, хорошие взяла, не экономила. Вот видишь, дочь — это надёжно. Сын деньгами поможет, а руки-то женские нужны.
— Деньгами поможет, — повторила Татьяна.
— А как же. Он мужчина. Мужчина в дом несёт, а баба обслуживает. Так испокон веку.
— Он тебе хоть раз что-то принёс?
Мать осеклась на секунду. Но только на секунду.
— Принесёт ещё. Молодой, встанет на ноги.
Сорок лет. На ноги.
Татьяна снова открыла пакет. Там, под аптечными коробками, лежали несколько листов, скреплённых сверху.
— Мам, я тут кое-что подготовила.
— Чего это? — Мать сощурилась. — Опять свои бумажки?
— Договор. Патронажная служба. Сиделка с медицинским образованием, три визита в неделю. Уколы, если понадобится, давление, аптека, готовка. Всё, что врач прописал.
Мать приподнялась на подушках.
— Это ещё зачем? У меня дочь есть. Задаром.
— Задаром не выйдет. — Татьяна положила листы на одеяло. — Тут расчёт. Восемнадцать тысяч в месяц за три визита. Реквизиты для оплаты. Первый месяц — вот счёт.
— Ты сдурела? Восемнадцать тысяч! Кто ж это платить будет?!
— Игорь.
Тишина. Мать смотрела на дочь так, будто та вдруг заговорила на чужом языке.
— Какой Игорь?
— Твой сын. Продолжатель. — Татьяна говорила ровно, без нажима, будто читала инструкцию к тонометру. — Обе квартиры — ему. Бабушкина, на Первомайской, — уже год как переписана. Эта — по завещанию отойдёт. Значит, и забота — его. Кому имущество — тому и уход. Логично же.
— Да как ты!.. — Мать задохнулась. — Это же деньги! Кто ж такие деньги на сиделку отдаст, когда родная дочь под боком!
— Родная дочь под боком тридцать пять лет была бесплатным приложением. — Татьяна не повысила голоса. — Больше не будет.
Мать схватила телефон с тумбочки. Ткнула в экран.
— Игорёк! Игорёк, ты представляешь, что твоя сестра!.. — И, забыв, что телефон лежит на одеяле экраном вверх и динамик включён на всю, потому что она всегда так делала, «чтоб руки свободные»: — Она мне сиделку припёрла! За твой счёт! Восемнадцать тыщ!
В динамике — пауза. Потом голос Игоря, глухой, недовольный:
— Мам, ну какая сиделка. Пусть Танька и ходит, ей же несложно. У меня Алёна опять с тёщей воюет, тёща к нам переезжать собралась, у меня своих проблем…
— Вот! Вот, слышишь?! — Мать торжествующе повернула экран к дочери, не сообразив, что этим только громче включила динамик. — У него семья! Тёща! А ты!..
— Слышу, — сказала Татьяна.
Голос Игоря продолжал, не зная, что она рядом:
— И вообще, чего это она про квартиры вспомнила? Квартиры мои, тут вопросов нет, ты обещала. А уход — это не мужское дело, ты чего. Пусть сестра…
— Игорь. — Татьяна наклонилась к телефону. — Это Таня.
В динамике стало тихо. Слышно было, как он там сглотнул.
— А… Тань. Привет. Ты это… ну ты же понимаешь, я не в том смысле…
— В том, в том. — Она выпрямилась. — Квартиры твои — согласна. Обе. Никто не спорит. Я на них и не претендую. Но тогда и патронаж твой. Я тебе договор и счёт уже переслала на почту. Реквизиты внутри.
— Погоди, я не буду ничего платить, я…
— Тогда мама останется без ухода. — Татьяна пожала плечами. — Я в понедельник не приду. И в среду не приду. У меня, как мама говорит, всего лишь бумажки, но их тоже кто-то должен перекладывать.
— Мам! — заорал телефон. — Мам, скажи ей!
Мать открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Танечка… доченька… ну ты чего это… я ж любя…
Впервые за вечер голос её стал не командным, а тонким, просительным. И от этого фальшивым — потому что тридцать пять лет «доченьки» в нём не было, а тут вдруг прорезалась.
— Я приеду в воскресенье, — сказала Татьяна. — Не по разнарядке. Просто так. Привезу мармелад, тот, лимонный, который ты любишь. Посидим.
— А в понедельник?
— А в понедельник — сиделка. Которую оплатит Игорь. Или не оплатит — это уже вы между собой. Вы же семья. Продолжатель и мать.
Она собрала пакет. Проверила, что лекарства стоят правильными рядами. Куртку так и не сняла за весь визит.
— Тонометр вот здесь. Инструкция сверху. Разберёшься, ты ж не маленькая.
Из телефона ещё доносился голос Игоря — он звал мать, что-то доказывал про тёщу, про ипотеку, про то, что «Танька всегда была со странностями». Мать слушала его и смотрела на дверь, за которой уже стояла дочь.
Прошло три недели.
Про то, чем кончилось, Татьяна узнала от тёти Гали — той самой, что когда-то проговорилась про Первомайскую. Тётя Галя жила в соседнем подъезде и была в курсе всего.
Сиделку Игорь в итоге оплатил. Один месяц. На второй заартачился, начал звонить сестре — сначала уговаривал, потом требовал, потом обиделся: «Это ты нас всех перессорила». Татьяна выслушала и положила трубку. Модель поведения была ей знакома с детства: виноваты все, кроме него.
Алёнина тёща в квартиру к Игорю всё-таки переехала. Теперь у него в двушке — жена, тёща и вопрос, куда девать патронажный счёт за мать. Обе квартиры при нём — и эта, и бабушкина. И оба счёта. И обе женщины, которые считают, что он им должен.
Мать теперь звонит Татьяне сама. Не командует — жалуется. На Игоря, на Алёну, на тёщу, которая «квартиру уже под себя гребёт». Татьяна слушает недолго. В будни у неё бумажки, которые кто-то должен перекладывать.
А в воскресенье она приезжает. С лимонным мармеладом. Сидит час, иногда полтора. Мать при ней тихая, почти незнакомая — без разнарядки не знает, о чём говорить с дочерью, которой тридцать пять лет только раздавала поручения. В прошлое воскресенье, уходя, Татьяна оставила на тумбочке новую пачку мармелада — про запас. Крышку прикрыла, чтоб не заветрился.
Переедем ко мне, чтобы ты смогла ухаживать за мамой