Елена разложила на пластиковом столе четыре листа бумаги — веером, чтобы Валерий видел каждый сразу, как сядет. Место выбрала специально: маленькое кафе на объездной, за городом, куда обычно заезжают дальнобойщики, — нейтральная территория, ни у кого дома. Из-за стойки тянуло жареным маслом, кто-то у кассы уронил поднос, зазвенела посуда. Валерий поставил на стол два стакана компота, один пододвинул сестре, сел, вытянул ноги в проход между столиками.
— Лен, ты чего в кафе позвала. Как по делу.
— А это по делу, Валер.
— По какому делу? Мы всё поделили. Ты своё получила.
Виктор сел рядом с женой, ничего не заказал, положил руки на стол и молчал. Валерий покосился на него, усмехнулся:
— Витёк с тобой, как на переговоры. Серьёзно взялись.
Дом стоял под Смоленском, в деревне Бортное, четырнадцать соток, сруб девяносто седьмого года постройки, отец сам ставил, сам крышу крыл. Мать умерла в январе, тихо, во сне, соседка утром хватилась, что печная труба не дымит. Отец умер тремя годами раньше — тогда, чтобы не делить дом на троих и не мучить мать бумажной волокитой, оба ребёнка при нотариусе отказались от своих долей в её пользу, всё оформили на неё одну. Теперь, через полгода после маминой смерти — ровно столько и положено ждать по закону, — нотариус выдал свидетельства уже им двоим, дом оформили в долевую собственность, пятьдесят на пятьдесят. Через неделю Елена нашла покупателя — семью из Смоленска, дом им был нужен под дачу. Сделка прошла две недели назад, за миллион восемьсот. На саму сделку должен был ехать кто-то один — у Елены в тот день свекровь слегла, приступ, скорая, больница, — и поехал Валерий, взял доверенность.
— Дом продан за миллион восемьсот, — Валерий начал сам, не дожидаясь, пока Елена откроет рот. — Половина — девятьсот. Я тебе перевёл триста пятьдесят. Плюс двадцать процентов сверху, потому что ты в две тысячи первом у меня пятьсот долларов брала. С процентами по-божески, короче.
— Валер, я те пятьсот вернула в две тысячи втором. У меня справка есть, из архива Сбербанка запросила.
— Лен, ты мелочная. Мы ж семья. Я хочу как лучше, а ты со справками.
Слово повисло. Елена пятнадцать лет ходит по чужим квартирам, к бабушкам с деменцией, к дедам, которые её матом кроют, потому что не узнают, кормит их с ложки, моет, слушает, как они по три раза одно и то же рассказывают, и ни один человек, ни разу, никогда не называл её мелочной. Она поставила стакан на стол ровно, без стука.
— А металл, Валер? А заначка?
Валерий развёл руками, будто она сказала что-то несуразное:
— Лен, ты чего. Какой металл. Никакого металла не было. Заначки тем более. Ты что, меня в чём-то подозреваешь?
Отец был сварщик, всю жизнь при мастерской, сначала в колхозе, потом сам по себе, брал заказы — ворота, решётки, теплицы. Во дворе годами копилась гора железа: старые трубы, обрезки арматуры, разобранный трактор без колёс, ржавые бочки. Соседи посмеивались — Михалыч, у тебя цветмет как золото лежит. Отец отмахивался: пригодится, мало ли что. Он вообще всё копил на чёрный день — так и говорил детям в мастерской, ещё в девяностые, когда учил обоих варить: Лена держала деталь, Валера прихватывал шов, отец стоял сзади, поправлял руку. Мать деньгам тоже не доверяла никаким картам, всю жизнь после девяностых держала часть в наличных — привычка целого поколения. Перед смертью, в больнице, за неделю до конца, она взяла обоих за руки: Валер, Лен, живите дружно, я вам всё скопила, что могла.
Виктор ездил с Валерием разбирать двор перед сделкой — покупателям нужен был пустой участок. Приехала «Газель», Валерий созвонился с водителем, металл взвесили, сдали. Восемьдесят семь тысяч рублей наличными. Виктор стоял рядом, смотрел, как Валерий пересчитывает купюры, и промолчал — думал, пусть, брату пригодится, дом всё равно продают, чего мелочиться.
В тот же день, разбирая материн комод, Виктор наткнулся на пакет из-под сахара «Русский сахар», а в нём — деньги, тысячными купюрами, ровными пачками. Валерий пересчитал при нём же: двести сорок тысяч. Положил в карман куртки, сказал коротко: «Витёк, ты не видел». Виктор в тот же вечер рассказал всё Елене — потому и список у неё сегодня был готов заранее, не с потолка.
— Валер, ты мне тогда, в двадцать один год, дал пятьсот долларов на квартиру, — сказала Елена. — Я их через одиннадцать месяцев отдала. Ты их при мне же пересчитал и сказал — ну ты, сестра, аккуратная. Помнишь?
— Помню. Только справку про архив ты мне не показывала.
— Так вот, показываю.
Она достала телефон, открыла фото — скан документа с печатью банка, сумма, дата, внизу подпись Валерия на обороте квитанции, поставленная в две тысячи втором году. Она специально возила запрос в архив ещё полгода назад, когда мать болела, — думала, вдруг пригодится при разделе. Пригодилось раньше, чем ждала.
Валерий посмотрел на экран мельком, отвернулся.
— Ну и что. Я ж по-хорошему хотел. А ты сразу — справки, архивы. Как будто я вор.
— А ты хорошо помнишь похороны отца, Валер? Три года назад. Ты тогда сказал: дом мне, я тут вкалывал. Я тебе — дом пополам, как папа хотел. Ты мне — посмотрим.
— Так папа мне и хотел дом оставить, я ж тут с ним в мастерской чуть не с детства.
— А я двадцать лет ему стиральную машину возила, лекарства, к врачам на своей машине таскала, пока ты тут с мастерской возился. Так что не рассказывай мне, кто вкалывал.
Валерий побарабанил пальцами по столу, помолчал, потом снова, тем же тоном, будто она сама виновата в неудобном вопросе:
— Лен, у тебя доказательств никаких. Ты хочешь миллион требовать — иди в суд. Только я тебе там ещё насчитаю. За то, что ты в двухтысячных к родителям редко приезжала, а я огород им копал каждое лето. Не в деньгах счастье, Лен, а в их количестве, вот и подумай, стоит ли овчинка выделки.
Елена молчала. Не потому что нечего сказать — потому что откуда ему знать, сколько раз она приезжала, у него самого никогда не было учёта, только ощущение собственной правоты, которое росло вместе с суммой на кону.
Виктор до этой минуты не проронил ни слова. Он двадцать восемь лет женат на Елене, характер у него ровный, спорить не любит, обычно отсиживается на семейных разборках молча, потом дома скажет жене одну фразу, и та окажется точнее всего, что говорилось за столом. Сейчас он выпрямился, положил ладони на край стола.
— Валер.
— Чего.
— Я с тобой ездил металл сдавать. Восемьдесят семь тысяч. «Газель» приехала, водитель Митя, ты ему звонил с моего телефона, у меня номер в истории вызовов до сих пор. И заначку в комоде я в тот же день видел. Пакет из-под сахара, двести сорок тысяч, тысячными. Ты в карман положил и сказал — Витёк, ты не видел. Я тогда промолчал. Сейчас — нет.
Валерий переменился в лице, наклонился вперёд:
— Ты чего лезешь, Витёк! Это семейное, тебя не касается!
— Валер, я двадцать восемь лет с Леной. Я ей семейное.
За соседним столиком женщина с ребёнком обернулась на повышенный голос, тут же отвернулась обратно. Валерий понизил тон, но не смягчился:
— Мало ли что ты видел. Может, мать сама эти деньги на похороны откладывала, я их на похороны и потратил, между прочим, часть.
— Часть — сколько, Валер? — спросила Елена.
Молчание. Валерий взял стакан с компотом, покрутил в руке, не отпил, поставил обратно.
— Хорошо, — сказала Елена. — Считаем вместе, раз ты любишь считать.
Она достала из папки лист, где заранее, ещё дома, расписала всё по пунктам — цифры, даты, источники. Не потому что заранее знала, что дойдёт до этого разговора именно так, а потому что пятнадцать лет работы с документами приучили её не приходить на серьёзный разговор с пустыми руками.
— Дом — миллион восемьсот, моя половина — девятьсот. Металл — восемьдесят семь. Заначка — двести сорок. По-хорошему я могла бы попросить половину от металла и от заначки, раз уж по совести всё делим. Но ты взял тайком и соврал мне в лицо, что ничего не было. Значит, будем по-другому. Металл и заначка — целиком мои, как компенсация за враньё. Итого тысяча двести двадцать семь. Ты перевёл триста пятьдесят. Остаток — восемьсот семьдесят семь тысяч.
— Да ты что несёшь, Лен, это грабёж!
— Это грабёж, Валер, — называть меня мелочной, когда ты сам два месяца врал мне в лицо. Про металл я и без Виктора знала, вся деревня видела, как «Газель» стояла у нашего двора три часа, сосед сам мне сказал, случайно, при встрече. Так что не рассказывай сказки, что ничего не было.
Валерий открыл рот, закрыл. Первый раз за весь разговор ему нечего было сказать сразу.
— И у Виктора, — добавила Елена, — есть запись разговора с Митей-водителем. Он ему на прошлой неделе позвонил, уточнить сумму за металл — на всякий случай, я попросила. Митя всё подтвердил, дословно, сумму назвал ту же. А про заначку он и сам вспомнил, между делом сказал, что ты хвастался ему в машине, пока грузили железо, что нашёл у матери деньги.
Это была неправда — Митя ничего про заначку не говорил, Елена придумала это на месте, глядя брату в глаза. Через секунду она сама удивилась, как легко у неё вышло. Но лицо у Валерия дрогнуло так, что она поняла — попала.
— Иди в суд, если хочешь, — сказала она. — Или переводи деньги. Даю тебе две недели.
Валерий молчал дольше, чем за весь разговор до этого. Смотрел в стакан с компотом, где плавала виноградинка. Один раз потянулся к карману за телефоном, но не взял, убрал руку обратно на стол.
— Лен, у меня нет столько сейчас. Я в ремонт вложился, у нас с Мариной кухню переделываем, гарнитур заказан, деньги внесены, не верну.
— Тогда по частям. Триста тысяч в квартал. Три квартала. Расписку оформим у нотариуса, с процентом за просрочку — ноль целых один десятых в день, как положено по закону. Не согласен — тогда правда в суд, там уже без рассрочки, там сразу приставы счета арестовывать будут, и по металлу с заначкой тоже спрошу отдельно, найду способ доказать.
Виктор за всё это время сказал только одно, тихо, глядя не на Валерия, а на Елену:
— Лен, хватит тебе одной всё тащить. Я с тобой к нотариусу поеду.
Валерий кивнул, не глядя ни на кого, — не согласие, а просто движение головой, когда деваться больше некуда.
Через два дня Елене позвонила Марина, жена Валерия. В кафе она не приехала, сослалась на работу, хотя все знали — просто не хотела быть свидетелем при разговоре про деньги.
— Лен, ты чего творишь. Валера сам не свой третий день. У нас ремонт в разгаре, кухню заказали, а тут ты с нотариусом. Ты его совсем задавила, что ли. Мы ж родня.
Елена слушала секунд десять, потом сбросила звонок, не ответив ни слова. Марина перезвонила ещё дважды в тот день — Елена не взяла трубку. На третий день пришло сообщение: Лен, ты не отвечаешь, значит, совесть нечиста, раз брата так прижимаешь. Елена прочитала, отложила телефон, ничего не написала в ответ.
Первый транш — триста тысяч — Валерий перевёл через полтора месяца, в конце августа, со скрипом, двумя частями за неделю, будто выцарапывал из себя по кускам. Второй должен был прийти в ноябре, но Валерий позвонил заранее:
— Лен, дай отсрочку месяц. У нас там с кухней перерасход вышел, я на неё половину суммы пустил, которую тебе должен был.
— Валер, у нас расписка у нотариуса. Просрочка — ноль целых один десятых в день. За месяц просрочки это девять тысяч сверху набежит. Хочешь — плати, хочешь — жди ещё, но проценты капают в любом случае.
Валерий заплатил день в день, без просрочки — видимо, посчитал, что девять тысяч ему дороже собственной гордости.
Третий транш, последний, на двести семьдесят семь тысяч, пришёл в феврале, тоже день в день. С тех пор Валерий с Еленой не разговаривают — только банковские уведомления о переводах, без единого слова в переписке. Двоюродный брат, которому Виктор как-то за разговором рассказал историю про «Газель» и пакет из-под сахара, пересказал остальной родне, и теперь при встречах на чьих-то днях рождения Валерий сидит в стороне, а к Елене подходят тётки и молча пожимают руку — никто вслух ничего не говорит, но всем всё понятно.
Марина один раз ещё позвонила, зимой, спросить, не хочет ли Елена помириться к Новому году, раз деньги все выплачены. Елена сказала — подумаю, и не перезвонила.
На восемьсот семьдесят семь тысяч Елена с Виктором собирались съездить в Крым — давно хотели, откладывали годами. Вместо этого весной, когда сошёл снег, Елена сама поехала в строительный магазин, выбрала сварочный аппарат, кислородные баллоны, верстак, заказала гараж под мастерскую во дворе. В день, когда рабочие привезли верстак, Елена расписалась в накладной, отсчитала оставшиеся наличные из конверта и убрала пустой конверт в сумку.
– Зарплату получила? Отлично, давай сюда. Кредит за мою маму сам себя не закроет! – заявил муж Ульяне