— Ты чего это мои котлеты в контейнер сгребаешь? Себе на работу тащишь, что ли?
Вера так и застыла в дверях кухни с сумкой на плече. Перед холодильником стояла Рита — жена сына, — и деловито перекладывала последние четыре котлеты в свой пластиковый судок. Половина одиннадцатого вечера, Вера только со второй смены.
— Ой, Верунь, привет, — Рита щёлкнула крышкой. — Да я тут перекусить взяла. Дениске завтра в сад, а я готовить не успеваю.
Вера поставила сумку на табурет. Открыла холодильник.
Пусто. Кастрюля из-под супа — на плите, вымытая до блеска, но пустая. Контейнер с пловом, который она варила в воскресенье на всю неделю, стоял с одной ложкой на дне. Пакет молока — початый, на два пальца. Пачка сыра, купленная вчера, — исчезла целиком. Даже банка с солёными огурцами, которые Вера закатывала сама прошлой осенью, светилась пустотой.
— А сыр где? — спросила Вера ровно.
— Какой сыр? — Рита уже натягивала на ноги тапки в прихожей. — А, российский который? Так Дениска на завтрак умял, он его горстями ест, ты же знаешь. Растёт мальчик.
Вера закрыла холодильник.
Она работала медсестрой в дневном стационаре, брала подработки на дому — уколы, капельницы бабушкам по району. Деньги были только с рук. Сын Костя развёлся год назад, вернулся к матери в её двушку в Люберцах — двушку, которую Вера с покойным мужем выплачивали пятнадцать лет. А через три месяца привёл Риту. С Дениской. Дениска был Ритин, от первого. Милый пацан, тут слова не скажешь.
Вот только Рита не работала. «Ищу удалёнку», — говорила она уже полгода. И холодильник исчезал со скоростью, которую Вера отслеживала как медсестра — по остаткам.
— Рит, — Вера повесила куртку. — Ты в этом месяце в магазин ходила?
— Так деньги-то у Кости, — Рита пожала плечами. — Ты у него спрашивай.
Костя денег на еду не давал. Костя платил алименты бывшей и копил на подержанную «Мазду». Вера знала это до рубля, потому что коммуналку за всех четверых платила она. Восемь тысяч в июле, с кондиционером-то. И за Денискин сад платила тоже она — тысячу в месяц родительского взноса Костя ей так и не вернул ни разу.
Утром Вера поймала сына в коридоре, пока тот завязывал шнурки.
— Кость. Я вчера пришла — в холодильнике шаром покати. Плов на неделю, сыр, огурцы мои. За три дня всё.
Костя не поднял головы.
— Мам, ну люди ж едят. Что ты как эта.
— Как какая?
— Ну считаешь всё. Ребёнок в доме. Дениске надо.
— Дениске я сама куплю. Ты Рите скажи, чтоб хоть хлеб иногда брала. Она целыми днями дома.
Костя выпрямился, схватил ключи от машины со стены.
— Она в декрете, считай. Тяжело ей. А ты давишь.
— В декрете? Денису шесть лет.
— Мам, отстань, а. Опоздаю.
Дверь хлопнула. Вера постояла в коридоре. Статус «на работе» у сына включался ровно на те часы, когда дома надо было что-то решать.
Через неделю стало хуже.
Вера завела правило: продукты — в свою комнату, в старый холодильник «Саратов», который стоял у неё ещё с тех времён. Мясо, сыр, масло — всё туда. На общей кухне держала только то, что не жалко.
В четверг она вернулась — дверь в её комнату приоткрыта. «Саратов» открыт. Кусок буженины, который она взяла на выходные, — надрезан, половины нет.
— Рит, — Вера вышла на кухню. — Ты ко мне в комнату заходила?
Рита кормила Дениску макаронами. С той самой бужениной.
— Ой, а я думала, это общее. Ты ж мать, чего тебе для внука жалко.
— Он мне не внук, Рит.
Слова вышли раньше, чем Вера подумала. Рита положила вилку.
— Ах вот как заговорила. Значит, Дениска тебе чужой. А жрать твоё он не чужой был?
— Я не про еду. Я про то, что в мою комнату ходить не надо.
— Костя! — заорала Рита в сторону балкона, где сын дымил сигаретой. — Ты слышал? Твоя мать сказала, что Деня ей чужой!
Костя вошёл с балкона. Посмотрел на мать так, будто она разбила что-то дорогое.
— Мам, ты серьёзно? Ребёнку в лицо?
— Я сказала другое.
— Она так и сказала! — Рита прижала Дениску к себе. — «Он мне не внук». При ребёнке!
Вера молчала. Спорить с двумя ртами, у которых заготовлена одна версия, — дело гиблое. Она это по палате знала: если родня договорилась, правды не найдёшь.
— Извинись перед ней, — сказал Костя.
— Перед кем?
— Перед Ритой. И перед Деней.
Вера посмотрела на сына. На кримпленовую кофту Риты — новую, с биркой ещё вчера торчавшей. На «Мазду» во дворе, которую Костя всё-таки взял в кредит две недели назад. На пустую кухню.
— Хорошо, — сказала Вера. — Я подумаю.
Она ушла к себе. Повесила на «Саратов» навесной замок. Маленький, китайский, за двести рублей из хозяйственного. Ключ — на шею, на шнурок.
Рита это заметила в тот же вечер.
— Костя, ты видел? Она холодильник на замок! От нас! От семьи!
— Мам, ну это уже перебор, — сказал Костя.
— Перебор — это когда буженину из чужой комнаты таскают, — ответила Вера и закрыла дверь.
Три дня в квартире висела тишина. Рита демонстративно варила Дениске сосиски — свои, купленные наконец. Костя приходил поздно, уходил рано.
В субботу за завтраком Рита завела песню сначала — уже при новой публике. К ним заехала её подруга Оксана, помочь с «удалёнкой», которую Рита искала полгода. Сидели на кухне, пили Верин чай, ели Верино печенье.
— Ты представляешь, — громко говорила Рита, не понижая голоса, хотя Вера была в соседней комнате с приоткрытой дверью, — свекровь моя холодильник на амбарный замок повесила. Внука голодом морит. А сама, между прочим, на дом наш зарится. Думает, я не понимаю. Уйдёт на тот свет — квартира-то Костина будет, а значит, наша.
— Так вроде свекровкина квартира-то? — осторожно спросила Оксана.
— Ну свекровкина. Но Костя-то единственный сын. Куда она денется. Я уж потерплю старуху ради метров.
Вера стояла за дверью и слушала. Руки были спокойны.
Она вышла на кухню. Взяла со стола свою пачку печенья, ту, что стояла посередине, и молча унесла к себе. Оксана закашлялась в чашку.
— Верунь, ну ты чего, — крикнула вслед Рита. — Мы ж не всё съели.
Вера не ответила.
Через час, когда Оксана ушла, Костя постучал в комнату матери.
— Мам. Ну зачем ты так при гостях. Неудобно же.
— Кость, а ты слышал, о чём твоя жена с подругой говорила?
— Да мало ли бабы что мелют.
— Про то, что она меня «потерпит ради метров». Дословно.
Костя отвёл глаза. Помолчал.
— Ну это она в сердцах. Обиделась на замок.
— Ясно, — сказала Вера.
В воскресенье они собрались и уехали.
— К Ритиной маме поживём, — бросил Костя в дверях. — Раз тут внуку не рады.
— К какой маме? — спросила Вера.
— В Балашиху. У неё дом свой. Нормальные люди, не то что тут.
Вера кивнула. Помогла вынести Денискин самокат. Мальчишку было жалко — он-то ни при чём.
Дверь закрылась. Вера сняла замок с «Саратова». Ключ со шнурка убрала в шкатулку. Вечером сварила себе борщ и съела его весь, две тарелки, никуда не пряча.
Прошло две с половиной недели.
Костя позвонил в среду, в десять вечера. Вера была после капельницы у бабы Тони с третьего подъезда, руки ещё пахли спиртом.
— Мам, — голос был тихий. — Ты как?
— Нормально. Ты чего звонишь на ночь глядя?
— Да так. Слушай… а можно я домой?
Вера села на табурет в коридоре.
— А Рита?
Молчание. Потом сын вздохнул.
— Мам, ты не поверишь. Мы там месяц почти. Я Ритиной матери за постой отдаю двадцать в месяц. И на еду отдельно. А она… — Костя запнулся. — Она к дочке всё в холодильник лазит. Ну, к Ритиному. Что я привезу — она первая. Сыр, мясо, всё под чистую. А Рита молчит. Мать же.
— Бывает, — сказала Вера.
— И вот сижу я вчера, — продолжал Костя, — прихожу с работы, а холодильник пустой. Я утром колбасы взял, сыра, котлет Рита нажарила. Прихожу — ничего. Тёща говорит: «Так мы с Ритулей поели, ты ж мужик, тебе в столовой дают». А я целый день на объекте…
Вера слушала и вытирала руки полотенцем.
— И знаешь, — сказал Костя совсем тихо, — я тут случайно услышал. Рита с матерью на кухне. Тёща ей: «Правильно у Верки жили, там холодильник полный всегда был, дура ты, что уехала». А Рита ей: «Да я и не собиралась там задерживаться, я думала, старуха деньгами поможет с квартирой, а она жмотится». Вот прям так. Про тебя. Что ты должна была им на квартиру дать.
— И что ты?
— А я в коридоре стоял. Они меня не видели. Дверь на кухню приоткрыта была, тёща плохо слышит, они громко говорят всегда.
Вера помолчала.
— Кость. А помнишь, я тебе про её разговор с Оксаной говорила? Про метры?
— Помню, мам, — глухо сказал сын. — Тогда не поверил. Думал, придираешься.
— Ну вот.
— Ты только не говори «я же говорила», ладно?
Вера усмехнулась.
— Я же говорила, Кость.
Костя вернулся в пятницу. Один. Дениску было жалко — но мальчик остался с матерью, тут Вера ничего решить не могла. Костя обещал по выходным его брать в кино, на карусели. Пацан-то ни в чём не виноват.
Про Риту потом рассказала баба Тоня, которой всё передала соседка из Балашихи, — они через дочерей знакомы. Рита новую квартиру так и не нашла, к кому пристроиться. Осталась у матери. Мать ей теперь считает каждую сосиску, и в холодильнике у них, говорят, тоже висит замок — только тёщин, на общей полке. Оксана, та самая подруга, к Рите ходить перестала: заняла у неё пять тысяч на такси и как в воду канула.
Костя первую неделю ходил виноватый. Купил продуктов на пять тысяч, забил оба холодильника — и общий, и «Саратов». По вечерам ел борщ и нахваливал, хотя раньше борщ не жаловал. Кредит за «Мазду» решил гасить досрочно — сказал, надоело кормить банк, как раньше кормил чужую тёщу.
Замок навесной Вера с «Саратова» так и не сняла. Повесила обратно, дужку не защёлкивая, — просто пусть висит.
А ключ на шнурке достала из шкатулки и убрала в карман халата. Мало ли.
— Вы что думали, я буду вашей кухаркой? — свекровь пригласила родню на Новый год в нашу квартиру