— Валер, ну ты ж всё равно там копаешься. Полей мои три грядки заодно, тебе-то что.
Валентин выпрямился, воткнул тяпку в землю. Через штакетник на него смотрела Рита с восьмого участка — в панамке, с лейкой, которую держала так, будто уже вручала ему.
— Полью, — сказал он. — Чего не полить.
Было это в мае. Три грядки — пятнадцать минут. Он и не заметил, как согласился.
Валентин Сергеевич овдовел два года назад. Дача осталась ему одному — шесть соток, дом, теплица, которую они с Люсей ставили вдвоём. Копаться в земле было единственным, что держало на плаву: встал, вышел, руки заняты, голова молчит. Помочь соседке ему ничего не стоило. Правда ведь ничего.
Через неделю Рита уехала к дочери в город на четыре дня.
— Валер, а ты приглядишь? Огурцы как раз пошли, ты собери, чтоб не переросли. И полей. Ты ж всё равно тут.
— Пригляжу.
Он собрал ей огурцы. Дважды. Полил всё — не три грядки, весь участок. Когда Рита вернулась, привезла ему банку варенья из своих же ягод, которые он и обобрал.
— Вот спасибо, выручил. По-соседски же надо.
Варенье он поставил в сенях. Так и стояло потом до осени.
К июню это уже было расписание. Только Валентин один об этом ещё не знал — а вся улица знала.
— Валера-то? Дак он у нас теперь за сторожа, — слышал он, проходя мимо колонки. — И польёт, и соберёт. Мужик свободный, чего ему.
Свободный. Жена в земле, дети в другом городе звонят по воскресеньям — свободный.
Он не спорил. Даже, чего греха таить, было приятно, что нужен. Что не «тот, у кого Люся умерла», а тот, кто польёт, починит, приглядит.
Рита это чувствовала лучше собаки. И расширялась.
Сначала попросила ключи от калитки — «чтоб ты, Валер, заходил, когда меня нет, не через забор же лазить». Потом стала оставлять ему список. Настоящий, на листке в клетку: полить, собрать, кабачки не забудь, у теплицы форточку днём открывай.
— Рит, — сказал он как-то, — у меня свои дела-то тоже.
— Да какие у тебя дела, Валер, — засмеялась она. — Ты не обижайся, но чего ты тут один целыми днями. А так хоть польза.
Польза. Он проглотил и это.
Дальше пошла критика. Рита стала приезжать и проверять.
— Валер, ты чего огурцы через день собирал? Вон переросли, на семена только. Собирать надо каждый день, я ж тебе говорила.
Он собирал через день, потому что через день ездил в город — к жене на кладбище и в аптеку, сердце начало давать сбои. Но объяснять не стал.
— Учту, — сказал.
— И помидоры пасынкуй, а то жируют. Тебе показать, что ли? Эх, Люся-то у тебя всё сама делала, ты, видать, и не умеешь.
Люся. Он положил секатор на дощатый стол. Постоял секунду, глядя мимо неё, на теплицу. Потом поднял секатор обратно.
— Умею, Рит. Иди, я разберусь.
Одна трещина. Больше он ей не дал.
К концу июня к Рите присоединилась её сестра Галина — приезжала на выходные, полная, громкая, с золотыми серёжками-кольцами, звеневшими, когда она мотала головой.
— А это тот самый Валера? — оглядела она его через забор, как товар. — Ритка, а он и мне тогда пусть смородину оберёт, я не успеваю. Валер, оберёшь? Тебе ж не трудно.
— У меня своя смородина, — сказал Валентин.
— Дак твоя подождёт, — отмахнулась Галина. — Своя-то никуда не денется. А у меня осыпается.
Две сестры теперь стояли у его штакетника, как комиссия.
— И правда, Валер, — поддержала Рита. — Чего тебе. Пятнадцать минут делов.
Пятнадцать минут. Он уже сбился считать, сколько этих пятнадцатиминуток набежало за лето. Из них можно было сложить месяц.
А потом заболел Пётр — брат Валентина, единственный, кто остался из родни поблизости. Инсульт. Слёг в областной больнице, и Валентин мотался к нему через день, потом каждый день: полтора часа туда, полтора обратно, сидел в палате, кормил с ложки, держал за здоровую руку.
Дача опустела. Огурцы Ритины переросли. Он про них просто забыл — не до огурцов было, когда брат заново учился говорить.
Рита позвонила на пятый день.
— Валер, ты где пропал? Я приехала — у меня всё заросло, огурцы жёлтые, помидоры потрескались! Ты что творишь?
— У меня брат в больнице, Рит. Инсульт.
Пауза. Одна секунда человеческого молчания. А потом:
— Ну а огурцы-то при чём? Ты б хоть предупредил. Я ж на тебя рассчитывала. Как теперь? У меня весь урожай псу под хвост из-за тебя!
Валентин стоял в больничном коридоре, в кармане — рецепт на братовы лекарства, которых не было в трёх аптеках.
— Из-за меня, — повторил он.
— А из-за кого! Все люди как люди, а ты подвёл. Я всем говорила, Валера — золото, а ты вон что.
Он положил трубку. Не потому что нашёлся с ответом — потому что не было сил.
Через два дня они приехали вдвоём. Рита и Галина. Прямо к его калитке, и не просили уже — вошли во двор, благо ключи он так и не забрал.
— Валер, — начала Рита с порога, руки в боки, — ты нас без урожая оставил. Так вот мы решили: ты нам компенсируешь. У тебя вон теплица полная, помидоры не тебе одному есть. Будешь нам отдавать, пока наше не поспеет заново.
— Мы ж по-соседски, — вставила Галина, уже оглядывая теплицу хозяйским глазом. — А то развёл тут единоличника. Один на шести сотках, а людям жалко.
— Жена небось в гробу переворачивается, — добавила Рита, — на такого жмота глядя. Люся-то добрая была.
Вот тут он и выпрямился весь.
Люся была доброй. Люся кормила пол-улицы пирогами и никого никогда не считала за должника. И именно поэтому её имя в этом дворе, из этого рта, за таким делом — было последней каплей.
Валентин отложил лейку. Подошёл к калитке и открыл её настежь.
— Рита. Галина. Слушайте сюда, один раз скажу.
Он говорил тихо. Так тихо, что сёстры замолчали.
— Я вам не сторож. Не батрак и не покойников должник. Я летом поливал ваше от своей пустоты, потому что мне дома одному выть хотелось. А вы из моей пустоты сделали себе бесплатного работника. Огурцы ваши сгнили, пока я брата с того света тащил. И вы приехали ко мне за помидорами.
— Валер, ты чего… — начала Рита.
— Ключи от вашей калитки — на столе, забирайте. К моей теплице подойдёте ещё раз — вызову участкового. А про Люсю. — Он сделал паузу. — Про Люсю чтоб я больше от вас не слышал. Ни слова. Всё. Выход там.
Он показал на открытую калитку.
Галина хватанула воздух, хотела что-то сказать — и не сказала. Серьги звякнули. Рита постояла, ожидая, что он, как обычно, смягчится, добавит «ну ладно, чего уж». Он не добавил. Она развернулась и пошла к выходу, и на полдороге лейка выскользнула у неё из руки, стукнула о дорожку.
Он её не поднял.
Двор опустел. И стало тихо, впервые за лето.
Он думал, будет легко. А было пусто. Скучал он не по Рите — по тому, что кому-то нужен. По утреннему «Валер, доброе утро» через забор, пусть и с подвохом.
Прошло две недели.
Пётр пошёл на поправку — уже сидел, уже ругался, что каша холодная, и это было лучшим звуком за всё лето. Валентин теперь ездил к нему спокойно, не оглядываясь на телефон.
Рита с ним не здоровалась. Галина рассказывала на всю улицу, как «Валера-жмот выгнал больную женщину за две помидорины». Тётя Зина от колонки передала это Валентину слово в слово, посмеиваясь: слушать её, мол, никто особо не слушает, все и так видели, как Ритка всё лето на нём ездила.
А потом случилось вот что.
Внучка Риты, Настенька, лет шести, гостившая у бабки, встретила его у калитки. Он шёл с ведром своих помидоров. Девочка посмотрела на ведро, потом на него и сказала — ровно бабкиным голосом, с той же интонацией:
— Жадный дядя. Бабушка сказала, ты жадный.
И пошла дальше, довольная, что повторила взрослое слово правильно.
Валентин постоял. Ведро оттягивало руку.
Вот это достало. Не Рита, не Галина — а то, что в шесть лет ребёнку уже вложили в голову, кто тут враг. И он ничего с этим не сделает: не переспоришь бабку в детской голове. Захочешь спасти девочку от этой картинки — придётся снова таскать им огурцы, снова быть «золотом», снова растворяться. Цена возврата в ловушку.
Он не вернётся.
Он поставил ведро на землю, отобрал пяток самых крупных помидоров и положил на приступок у Ритиной калитки — не для Риты. Для Настеньки. Молча. Пусть хоть это будет не про счёты.
Остальное унёс к себе. Самые спелые отложил — завтра свезёт Петру, тот любит с солью.
Миску накрыл полотенцем. От мух.
В неведении пребывала жена