Тапочки в прихожей были чужие. Клетчатые, маленькие, тридцать седьмой от силы, поставлены носами к стене, а рядом привалилась к тумбе сумка на колёсиках, тоже в клетку. Инна не успела расстегнуть ремешок на босоножке, когда из гостиной донеслось короткое деликатное покашливание — так кашляют, когда предупреждают: я тут, ты только не пугайся.
Валентина Тимофеевна сидела в её кресле и вязала. На журнальном столике стоял дозатор с таблетками на семь дней, чай в подстаканнике и лежала стопка сканвордов, перетянутая аптечной резинкой.
— Ин, я приехала. Помогать Данечке. Артём в воскресенье привёз.
Инна держала в руке сумку с ноутбуком. В клинике она сегодня четыре часа выторговывала у поставщика рассрочку на инкубатор, и в голове ещё крутилась цифра восемь миллионов двести.
— Здравствуйте, Валентина Тимофеевна. Надолго?
— Да я ж не в тягость. — Спицы не остановились. — У мальчика восьмой класс, лицей, нагрузки. Кто ему бульончик сварит? Ты ж до девяти на работе.
Из кухни вышел Артём с полотенцем через плечо.
— Ин, привет. Я хотел вечером сказать.
— Ты в воскресенье ездил за фильтрами.
— Ну и за фильтрами тоже.
Инна прошла в спальню, поставила сумку на кровать и постояла секунд десять, держа руку на ремешке. Потом вернулась на кухню, где Артём уже гремел крышкой кастрюли, и спросила буднично, как спрашивают, где ключи:
— А квартира её в Балаково?
— Стоит. Что ей сделается.
Ужинали втроём, Даня сидел в наушниках. Валентина Тимофеевна рассказывала, как в электричке до Саратова теперь дают чай, а раньше не давали, и что Артёмчик с детства не ел варёный лук, и она ему всегда вылавливала.
Когда все разошлись, Даня пришёл на кухню за творожком. Постоял у холодильника, потом сказал вполголоса, не поворачиваясь:
— Мам, а бабушка когда уедет?
— Не знаю. Погостит.
— Ага. — Он подцепил ложкой фольгу. — Она мне сегодня в школу звонила. Три раза. Я на алгебре был.
Вторник Инна провела в клинике до восьми, среду — до половины девятого. Дом за эти два дня стал чуть-чуть другим.
Из её кабинета исчезли коробки с документами — Валентина Тимофеевна переставила их в кладовку, чтоб не пылились. Кресло в гостиной обзавелось накидкой в цветочек. В ванной на стиральной машине появился таз, а в холодильнике — трёхлитровая банка бульона и двухлитровая банка солёных огурцов, привезённая из Балаково в той самой сумке на колёсиках.
— Я ж Данечке привезла, — сообщила Валентина Тимофеевна. — Он маленький их горстями ел.
— Ему четырнадцать.
— Ну так и я не сто лет назад рожала. — Она засмеялась. — Дело хозяйское, конечно. Не хочешь — не открывай.
Разговаривала она всегда так: сначала мягко, потом «дело хозяйское», и уже не поймёшь, кто кому отказал.
Про Даню Инна знала всё по минутам, у неё в заметках висело расписание: понедельник — школа до трёх, репетитор по физике онлайн в шесть; вторник и четверг — шахматный клуб на Огородной, возвращается в восемь; среда — олимпиадный кружок; пятница свободна. Даня ходил в лицей сам с седьмого класса, разогревал себе еду с восьми лет и омлет делал лучше отца.
В среду Валентина Тимофеевна встретила Инну в прихожей с выражением человека, который весь день репетировал.
— Ин, я тут подумала. Мне бы прописаться.
— Куда?
— Ну а куда. Сюда. К врачу прикрепиться, а то без прописки же не берут, я узнавала. И вообще, чего я как чужая.
— Валентина Тимофеевна, у вас прописка есть.
— Так то ж в Балаково.
Она сказала это спокойно, отряхивая руки от муки, и ушла на кухню. А Инна осталась стоять в коридоре с сумкой в руке, потому что «то ж в Балаково» произносят не про квартиру, в которую собираются возвращаться.
Через час Валентина Тимофеевна разговаривала по телефону в гостиной, а Инна доставала из шкафа полотенца в двух шагах, за стенкой.
— Ирочка, ну а как я тебе позвоню, если ты трубку не берёшь. Ты ж деньги-то уже взяла. Ирочка, я не про то, я вообще не про то.
Инна закрыла шкаф, дошла до спальни и открыла приложение банка.
Общий доступ к счетам они подключали три года назад, когда закрывали ипотеку, чтобы видеть остаток и не звонить друг другу из магазина. Артём его не отключил. Скорее всего, просто забыл.
Счёт Артёма. Двадцать второе апреля. Три миллиона сто тысяч. Назначение платежа: расчёт по договору купли-продажи объекта недвижимости, номер, дата.
Тридцатое апреля. Триста двадцать тысяч. Получатель: Ковалёва И. А.
Ирина Александровна Ковалёва — золовка. Сорок шесть лет, Энгельс, двушка, двое детей, работает в управляющей компании.
Двенадцатое мая. Семьдесят четыре тысячи. Получатель: ИП Сорокин, «Кухни на заказ».
Инна сфотографировала экран, свернула приложение и пошла вешать полотенца.
Третий вечер подряд ужин был в семь, потому что Валентина Тимофеевна считала, что позже есть вредно. Она разлила по тарелкам суп с фрикадельками, села, поправила клеёнку и сказала:
— Ин, я тут уже осмотрелась. Данечке моя комната пусть будет — тут светло. Я в его комнату переберусь, он всё равно на телефоне сидит, ему всё равно, где спать.
Даня перестал жевать.
Артём потянулся за хлебом.
Инна отложила ложку, повернулась к мужу и спросила ровно, тем же тоном, каким за столом просят передать соль:
— Артём, где три сто?
Ложка стукнула о край тарелки и легла в суп.
— Ты о чём?
— На твоём счету. От продажи однушки Валентины Тимофеевны. Двадцать второго апреля. Три миллиона сто тысяч.
Валентина Тимофеевна опустила половник в кастрюлю. Посмотрела на сына. Сын посмотрел на мать. Молчали секунды три, и в этой тишине было слышно, как в соседней квартире работает дрель.
— Ну а что. — Валентина Тимофеевна развела руками. — Артёмчик, ты ж говорил, что Инке скажешь. Ты ж обещал в мае.
Артём молчал.
— Ин, я хотел, — сказал он наконец. — Реально хотел. Просто там кухня, ремонт нужен, вытяжка, столешница вся вспухла. Я подумал — мама поживёт год, мы за это время подкопим, потом ей однушку тут купим, поближе. Всем удобно.
— Всем — это кому?
— Инна.
— Дане удобно? Он в четверг с шахмат придёт, а у него в комнате чужая кровать. Мне удобно? Мой кабинет уже не мой, я в кладовке ищу свои договоры. Или удобно тебе, потому что ты никому ничего не сказал и полтора месяца ходил с этим?
— Господи, ну это же мать.
— Это же три миллиона сто.
Валентина Тимофеевна встала, собрала тарелку Дани, хотя тот не доел, и понесла в раковину.
— Ой, ну не знаю, не знаю, — сказала она в раковину. — Я ж не чужая. Я ж помогать приехала.
Даня ушёл к себе. Через десять минут он появился в дверном проёме своей комнаты — Инна как раз шла мимо с пакетом мусора.
— Мам, я не хочу переезжать в твой кабинет. Я в своей комнате хочу. Она моя.
Не заныл. Сказал, как называют цифру.
Инна кивнула.
Разговор с мужем случился в двенадцатом часу, на кухне, при выключенном верхнем свете, потому что за стенкой в гостиной уже спала Валентина Тимофеевна.
— Дальше, — сказала Инна. — Триста двадцать тысяч Ирине. Тридцатого апреля.
Артём провёл ладонью по лицу.
— Ты что, отчёт мне устраиваешь?
— Я спрашиваю. Триста двадцать — это что?
— Она попросила. У неё Сашка поступает, платное отделение, тридцать восемь в год, плюс общежитие. Я дал в долг до сентября.
— Из маминых денег. И семьдесят четыре тысячи Сорокину — тоже из маминых?
— Это аванс за столешницу и фасады. Замерщик приезжал, я договор подписал, там невозвратные.
— Артём, это её квартира. Она в ней тридцать лет прожила.
— Она сама на меня перевела. Сказала — пусть у сына полежат.
— И ты решил, что это твоё.
— Я решил, что это семья, — сказал он громче, чем собирался, и сам испугался, оглянулся на дверь. — Ин, ты живёшь в таблице. У тебя всё в таблице. Мама одна в пустом подъезде, ей шестьдесят восемь, а ты сейчас будешь про назначение платежа.
— Буду. Потому что кроме меня некому.
Он усмехнулся невесело.
— Кроме тебя. Слушай, а откуда у тебя вообще выписка по моему счёту?
— Оттуда же, откуда у тебя по моему. Общий доступ, ты сам его делал.
— Ага. Значит, ты видела. — Он посмотрел на неё уже иначе. — А я вот кое-чего не видел. Четыреста тысяч у тебя лежат отдельно. С девятнадцатого года. Премии.
— Лежат.
— И ты мне про них когда собиралась сказать?
— Никогда.
Он ждал, что она начнёт объяснять. Она не начала. Лет пятнадцать назад Артём вложился в шиномонтаж с одноклассником и за одну зиму потерял всё, что они откладывали на первый взнос, и они полгода жили у её матери в Ленинском. Ни он, ни она этого вслух не вспоминали, но четыреста тысяч лежали именно из-за той зимы.
— Значит, оба хороши, — сказал Артём.
— Значит, оба.
Он ушёл спать в кабинет.
В четверг у Инны была планёрка, потом поставщик прислал новую редакцию договора, где рассрочку тихо переставили с двадцати четырёх месяцев на восемнадцать. Она позвонила менеджеру и полтора часа возвращала всё на место, и когда положила трубку, поняла, что дома у неё ровно та же история, только там она не имеет права разговаривать таким голосом.
В обед она нашла в переписке Наталью, риелтора, которая когда-то вела их сделку по этой самой трёшке.
— Наталь, привет. Однушка в Заводском, рядом с нами, до трёх с половиной, чтоб не первый этаж и лифт был. Срок — июнь.
— Инн, ты ж понимаешь: до трёх с половиной это либо хрущёвка, либо без ремонта.
— Хрущёвка подойдёт, если подъезд нормальный.
— В хрущёвке лифта нет.
— Значит, ищи там, где есть.
Потом она набрала Ирину. Та взяла на четвёртом гудке.
— Инночка, привет! Как вы там, как Данька?
— Ир, привет. Ты когда узнала, что мама продаёт квартиру?
Пауза была короткая, но достаточная.
— Ну в апреле где-то. А что?
— В апреле. И ты мне не позвонила.
— А чего я тебе должна звонить, это Тёмкино дело, я вообще в стороне.
— В стороне на триста двадцать тысяч.
— Ой, ну ты считать-то мастер, — сказала Ирина другим уже голосом, быстрым и обиженным. — У меня двушка сорок четыре метра, двое детей, Сашка поступает. Куда я маму дену, на балкон? У вас восемьдесят два квадрата, у вас комнат три.
— У нас комнат три, и в одной из них живёт мой сын.
— Ну так и живёт себе.
— Ир, мама будет покупать себе жильё. В июне. Ей не хватает. Триста двадцать надо вернуть.
— У меня нет сейчас.
— А когда есть?
— Инна, я тебе не отчитываюсь.
— Хорошо. Тогда я маме дам твой адрес и скажу, что комнату ей выделишь ты. Она поедет. Она уже один раз поехала туда, куда позвали.
Трубка помолчала.
— Полтораста, — сказала Ирина. — Больше нет, вот те крест. В понедельник переведу.
Она сказала «вот те крест» точно так же, как её мать. Инна отметила это и комментировать не стала.
За два дня Инна сделала четыре вещи.
Первое: открыла ноутбук на кухне, пока никого не было, и отобрала три однокомнатные — все в двенадцати-пятнадцати минутах пешком, все с лифтом, от трёх трёхсот до трёх пятисот.
Второе: утром положила телефон перед Валентиной Тимофеевной на клеёнку. Не переслала, не отправила — повернула экран и придержала пальцем.
— Валентина Тимофеевна, посмотрите. Вот эта — на Азина, третий этаж, тихая сторона, двенадцать минут пешком до нас. Вот эта — на Крымской, дальше, но состояние лучше.
— Мне ничего не надо, — быстро сказала свекровь. — Я к вам приехала.
— Я знаю. Смотрите на третий этаж.
Третье: перевела четыреста тысяч со своего счёта на отдельный вклад, назвала его «на квартиру В. Т.» и показала обоим экран, без слов.
Четвёртое: комнату Дани не тронула. Ни одну вещь. Даже стул, который два месяца стоял не на месте.
А в субботу утром сказала — буднично, снимая с сушилки кружки:
— Валентина Тимофеевна, ваши три сто — это ваши деньги. Не Артёмины и не наши. Это ваша будущая квартира, а не наша благодарность. Мы её найдём и купим, а лишнее добавим.
— Как это лишнее.
— Так, что там уже не три сто. Там два семьсот шесть.
Валентина Тимофеевна отложила вязание на подлокотник.
— Как два семьсот.
Артём стоял в дверях с зарядкой в руке.
— Мам, я потом объясню.
— Артёмчик, как два семьсот?
— Ира взяла триста двадцать, — сказала Инна. — Тридцатого апреля, Сашке на учёбу. И семьдесят четыре ушло на аванс за кухню. За нашу кухню.
Клубок соскользнул с подлокотника и покатился по полу, разматываясь, до самого порога.
Валентина Тимофеевна проследила его глазами и не наклонилась.
— Ирочка сказала — на секцию, — проговорила она. — Она у меня в апреле просила на секцию. Двадцать тысяч.
Никто ей не ответил.
Она сидела так минуты две, положив руки на колени, а потом заговорила и говорила долго, не глядя ни на кого:
— У нас в подъезде с двадцать четвёртого года никого. Дом-то признали, людей расселили, а наш стояк как бы не в той части, нам сказали ждать. Внизу Клавдия Петровна жила, так её дочь в позапрошлом году в Пугачёв забрала. По ночам трубы стучат. Я свет в коридоре не выключала, так и жгла до утра, счёт приходил на восемьсот рублей. Я ж вам говорила, Ин. В сентябре, по телефону.
Инна вспомнила этот разговор ровно в ту секунду, когда его назвали. Сентябрь, она шла с парковки, в одной руке пакет, в другой телефон, и говорила: «Валентина Тимофеевна, ну а что вы хотите, район старый, потерпите, расселят». И положила трубку, потому что подъезжал лифт.
— Люська, риелторша, сказала — бери, пока дают, — продолжала свекровь. — Другие по три с половиной стояли по полгода. А мне за десять дней покупателя нашли. Я и взяла. И Артёмчику отдала, чтоб не пропали, я в этом ничего не понимаю, у меня карта одна.
— Валентина Тимофеевна, а вы у Артёма спросили, что жена думает?
— Он сказал, ты обрадуешься, — ответила она просто. — Что тебе с Данечкой помощь нужна.
Вечером Артём вышел за ней в коридор.
— Ин, ты не даёшь маме шанса.
— Какого шанса?
— Пожить с нами. Она бы за полгода освоилась, привыкла. А ты сразу — отдельная квартира, вклад, экран мне под нос. Как будто мы её выпихиваем.
— Мы её не выпихиваем. Мы покупаем ей жильё, которое она продала, потому что ты её позвал.
— Я не звал. Я сказал: мам, если что, приезжай.
— Артём, ей шестьдесят восемь. Для неё «если что, приезжай» — это адрес.
Он ушёл на балкон и стоял там минут двадцать. Вернулся с телефоном, повернул экраном к ней.
— Вот эта. На Азина. Третий этаж, тихая сторона, лифт, подъезд с домофоном. Продавец готов показать в четверг в четыре. Просят три четыреста пятьдесят, но кухню там делали при царе Горохе, можно торговаться.
Инна кивнула.
Смотрели вчетвером. Даня приехал сам, на трамвае, и первым делом прошёлся по квартире шагами, вымеряя, влезет ли бабушкин диван.
— Бабуль, сюда телевизор, — сказал он. — А тумбочку не сюда, тут розетка одна.
— Данечка, да мне ж всё равно.
— В смысле всё равно? Ты тут жить будешь.
Хозяйка, женщина лет пятидесяти, продавала после матери и торговалась вяло. Сошлись на трёх миллионах трёхстах восьмидесяти тысячах.
Считали дома, за столом, на листе А4, потому что Валентина Тимофеевна не понимала цифры на экране.
Два семьсот шесть — остаток. Четыреста — вклад Инны. Сто пятьдесят — то, что в понедельник действительно перевела Ирина. Не хватало ста двадцати четырёх тысяч, и ещё расходы, и Артём молча выложил на стол ключи от гаража в кооперативе за железной дорогой, который держал десять лет и в котором последние три года стоял чужой мотоцикл.
Гараж ушёл за сто девяносто. Быстро, потому что Артём поставил цену ниже рынка и никому об этом не сказал.
Расчёт делали через аккредитив, документы подали в МФЦ, регистрация заняла девять рабочих дней. Валентина Тимофеевна за эти девять дней ни разу не спросила, как идут дела. Она вязала, готовила ужин на четверых и один раз, когда Инна пришла в половине десятого, оставила ей тарелку, накрытую другой тарелкой, — так делала мама Инны, и Инна съела всё стоя.
Переехала она в начале июля. Диван и сервант привёз грузчик на «газели» за три двести, коробки таскал Даня.
Первое время не звонила. Ни в понедельник, ни в среду, ни через неделю. Артём ездил к ней, возвращался и говорил: нормально всё, чайник купила.
На четвёртой неделе Даня после шахматного клуба — летом он собирается по вторникам, в подвале ДК — не поехал домой. Купил в «Магните» пакет сушек с маком и пошёл на Азина.
— Она в дурака играть умеет, — сообщил он вечером с набитым ртом. — И жульничает.
— Ты выиграл?
— Один раз из пяти. Мам, а можно я по вторникам к ней? Час примерно. Ну там всё равно по пути.
Он сказал «по пути», хотя это было в другую сторону.
Артём две недели спал в кабинете. Потом однажды просто пришёл в спальню, лёг и сказал: свет выключи. Не обсуждали. Общий доступ в приложении Инна оставила, только поменяла настройки: теперь любое движение по его счёту приходит ей уведомлением. Хоть сто рублей, хоть три миллиона.
Клетчатую сумку на колёсиках Валентина Тимофеевна забрала. Тапочки забыла — они так и стояли за тумбой в прихожей, носами к стене, маленькие, тридцать седьмого размера, и Даня об них спотыкался.
В субботу Инна сложила их в пакет и поехала на Азина.
Домофон не работал, дверь подъезда была подпёрта кирпичом. Валентина Тимофеевна спустилась на площадку между вторым и третьим этажом, в халате, с прихваткой в руке.
— Ин, ты чего не поднимаешься? У меня суп.
— Я на пять минут. Вот.
Инна достала тапочки из пакета, присела и поставила их у ног свекрови, ровно, один к одному. Сложила пакет вчетверо, сунула в карман и взялась за перила.
Свекровь гонит из квартиры