Прокладка в мамином кране рассыпалась у меня в пальцах.
Чёрная резиновая крошка, мелкая, как мак. Я стряхнул её в раковину и полез в сумку за новой. Запасные у меня с собой всегда, целый пакетик.
Из комнаты доносился голос матери. Она говорила по телефону тем мягким, немного виноватым тоном, который у неё был припасён для одного-единственного человека.
– Лёвушка, ну конечно. Сейчас переведу, – сказала она и засмеялась. – Стасик как раз вчера прислал.
Я затянул гайку и открыл воду. Сухо. Двадцать минут работы, из них пятнадцать ушло на то, чтобы добраться до вентиля за стиральной машиной.
Мать вошла на кухню, прижимая телефон к груди, как письмо. Маленькая, в вязаной кофте с оттянутыми карманами, седые волосы подобраны гребнем.
– Лёва тебе привет передаёт. У него кружки в Питере продают, в магазине на Рубинштейна. Представляешь?
– Представляю, – сказал я.
– Ничего ты не представляешь, там одни дизайнеры. – Она положила телефон на подоконник. – Стасик, раз уж ты здесь, найди в стенке квитанцию, где газовый счётчик меняли. Из газовой звонили, поверку им подавай.
Стенка стояла в большой комнате. Я присел перед нижним ящиком и заодно глянул на полку за стеклом, где раньше жил сервиз.
Сервиза там больше не было. Там стояли кружки, синие, одинаковые, штук пятнадцать. На боку у каждой белела наклейка с ценником того самого магазина на Рубинштейна.
Я выдвинул ящик. Папка «Квартплата», под ней «Пенсия», под ней прозрачный файл. В файле лежал плотный лист с нотариальной печатью.
«Всё моё имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чём бы оно ни заключалось и где бы оно ни находилось, я завещаю сыну Льву Андреевичу». Внизу дата: 14 сентября 2021 года.
Лев Андреевич – это Лёва, мой младший брат. Меня на листе не было. Ни строчки, ни запятой. Три с половиной года он пролежал под папкой, из которой я каждый месяц доставал её квитанции. Как я его не видел?
На кухне мать резала батон. Масло уже стояло на столе, чайник шумел: после любой работы она кормила меня, как школьника после уроков.
Я положил файл рядом с хлебницей.
– Квитанцию не нашёл, – сказал я. – Нашёл вот это.
Она глянула на лист, и нож остановился на середине батона.
– Ты зачем по моим бумагам лазишь?
– Ты сама послала.
– Я за квитанцией посылала. – Мать отложила нож и вытерла руки о фартук. – Стасик, ну что ты так смотришь. Ты же умный, сам всё понимаешь.
– Не понимаю, – сказал я. – Объясни.
– А что тут объяснять? Квартира – Лёве, брату твоему. У тебя и так всё есть. Своё жильё, машина, работа. Ты сильный, ты всегда сам справлялся. А Лёва без меня пропадёт, он же неприспособленный, он художник.
– Ты мне сказать хотя бы собиралась?
– Зачем? Чтобы ты вот так стоял? – Она подвинула ко мне тарелку с бутербродом. – Садись, остынет. И раз уж ты с инструментом, в ванной тоже подкапывает, глянь потом.
Я посмотрел на бутерброд. Потом отцепил от связки ключ с синей изолентой на головке. Изоленту я когда-то намотал, чтобы не путать мамин ключ со своими, и она давно протёрлась до блеска.
Ключ лёг на завещание, прямо на слово «завещаю».
– Ванную пусть теперь Лёва смотрит, – сказал я.
– Стас. – Мать не тронула ключ. – Ты что это? А в четверг? Меня в поликлинику к девяти, кровь натощак сдавать.
– Позвони Лёве, – сказал я и застегнул сумку.
– Лёва в девять ещё спит!
– Значит, такси.
Я обулся в прихожей. Мать стояла в дверях кухни и держала мой ключ двумя пальцами, как чужую квитанцию, которую непонятно куда девать.
В среду вечером на экране высветилось «Мама». Я перевернул телефон экраном вниз.
Шестнадцатого мая мне исполнилось сорок семь. Дочь приехала вечером с тортом из кондитерской у метро и первым делом полезла ставить чайник, будто это она тут хозяйка, а я в гостях.
Телефон зазвонил, когда Варя резала торт. «Мама». Варя посмотрела на экран, потом на меня.
– Возьми, пап. День рождения всё-таки.
Я взял.
– Стасик, сынок, с днём рождения, – сказала мать бодро, будто заранее отрепетировала. – Сорок семь, надо же. Здоровья тебе, счастья. Слушай, а где у меня бумаги на газовый счётчик? Опять из газовой приходили, штрафом грозят, а я найти не могу.
– В стенке, в нижнем ящике, – сказал я. – Под завещанием.
И нажал отбой.
Варя положила нож на край блюда.
– Пап. Ну зачем ты так.
– Она поздравила, я ответил.
– Она плачет, ты в курсе? Я у неё в среду была. Говорит, ты её из-за квартиры бросил. В поликлинику на такси ездит, на пятый этаж пешком с пакетами.
– Не из-за квартиры, – сказал я.
– А из-за чего тогда?
Я отрезал себе кусок торта, хотя есть не хотел.
– Знаешь, когда она его написала? В сентябре двадцать первого. Я ей тогда окна менял, три окна, неделю отпуска на это убил. Она мне бутерброды носила, чтобы я с подоконника не слезал. И в какой-то из этих дней, пока я пеной щели задувал, съездила к нотариусу.
– Пап, ну попроси её переписать. Пополам хотя бы. Она перепишет, ты же знаешь. Сейчас она на всё согласится.
– Просить у матери полквартиры? – Я отодвинул тарелку. – С протянутой рукой, как Лёва? Мне девять было, когда отец ушёл. Она тогда сказала: ты теперь мужчина в доме. Я с тех пор у неё ни копейки не попросил. И сейчас не стану.
– Это не просить. Это справедливость.
– Справедливость тоже выпрашивать не буду.
Варя помолчала. Потом сказала то, что, похоже, везла с собой всю дорогу, вместе с тортом:
– Квартира – это стены, пап. А бабушка живая.
Второй раз телефон зазвонил минут через двадцать. Лёва. Брат звонил мне раза три в год, и никогда просто так.
– Стас, привет. Слушай, дай машину на выходные. Маме на дачу рассаду надо отвезти, и мне из мастерской кое-что перекинуть. Коробки, глину.
– У меня сегодня день рождения, Лёва, – сказал я.
– А! Точно. Поздравляю, брат, – сказал он тем же голосом, каким просил машину. – Так что, в субботу с утра заберу?
– Нет.
– В смысле нет? Маме же рассаду.
– Мама знает, как вызывать такси. Ты наследник, Лёва. Наследник возит маму сам.
– Какой наследник? – Он хмыкнул. – А, ты про бумажку эту. Мама говорила, ты психанул. Нашёл из-за чего, это же всё потом, это вообще не скоро.
– Машину не дам, – сказал я.
– Ну и ладно. Мама такси вызовет, ей нетрудно.
Он отключился первым.
Варя всё слышала: динамик у меня в телефоне выкручен до предела, на стройке иначе ничего не разберёшь.
– Мама такси вызовет, – повторила она. – То есть бабушка ещё и его коробки оплатит.
Она надела куртку, переложила половину торта в контейнер и сказала, что отвезёт бабушке, раз я не везу.
В октябре Варя позвонила мне в половине седьмого утра.
Мать увезли ночью на скорой, с температурой под сорок. Воспаление лёгких. Скорую вызвала соседка, а Варе мать позвонила уже из приёмного покоя. Лёва приехать не смог: у него сдача большого заказа, он обещал в выходные.
– Я не поеду, – сказал я Варе.
– Пап. Квартира – это стены.
– Я помню.
Через час я стоял в больничном коридоре с пакетом, в котором были вода, яблоки и печенье из ларька у проходной.
Мать лежала в шестой палате у окна, под двумя больничными одеялами. Лицо у неё стало меньше, чем я помнил. На запястье болталась та же дешёвая резинка для волос, что и всегда.
– Стасик, – сказала она и улыбнулась так, будто я заскочил после работы за банкой огурцов. – Пришёл.
– Пришёл, – сказал я и сел на табуретку.
– Хорошо, что ты. Варя у меня умница, но в таких делах она не понимает.
– В каких?
– Двадцать пятого платёж. Заплати за меня кредит, а? Я отсюда не могу, в телефоне этом ничего не соображаю, а там пени пойдут. Ты же разбираешься.
– Какой кредит? – спросил я.
– Ну. – Она поправила край одеяла. – Весной брала. Двести тысяч, на три года. Лёве на печь.
– На какую печь?
– Для обжига. Кружки его обжигать. В чужой мастерской его всё время двигали, он там был на птичьих правах. А своя печь – это, говорит, совсем другое дело.
– Когда брала?
– В апреле. – Она посмотрела на меня и тут же отвела глаза к окну. – А что мне было делать? Ты же перестал.
Вот и весь расчёт. Пока я каждый месяц переводил ей деньги, часть уходила Лёве, и она справлялась. Тот мартовский перевод был последним. В апреле она пошла в банк и взяла кредит на печь для младшего сына. Полгода отдавала его из своей пенсии. Кредит на печь, в которой обжигают кружки для магазина на Рубинштейна. Кто их там покупает, я знал ещё с марта: пятнадцать штук стояли у неё в стенке, на месте сервиза.
– С пенсии платила? – спросил я.
– С пенсии. Ну поджалась немного, подумаешь. Я много и не ем.
– Немного – это как?
– Стасик, не начинай. – Она махнула рукой. – И Лёве не говори, что я тебе рассказала, ладно? Он расстроится. У него сейчас очень ответственный период.
Я взял с тумбочки её телефон. Нашёл в списке «Лёвушка» с красным сердечком, нажал вызов, включил громкую связь и положил телефон ей на одеяло.
– Мамуль, привет! – У Лёвы на заднем плане играла музыка и кто-то смеялся. – Ты как, получше? Я сегодня не смогу, у меня люди.
– Лёвушка, там платёж по кредиту, – сказала мать.
– Мам, ну я же говорил, сейчас по нулям вообще. Сдам заказ и всё закрою. Ты пока как-нибудь сама, ладно? Всё, выздоравливай, целую!
Разговор кончился, а мать всё держала телефон в руке и смотрела на тёмный экран.
– Тапки и зарядку Варя завтра привезёт, – сказал я и встал. – А кредит – это к Лёве.
– Стасик, там же пени! Из банка начнут звонить!
– Начнут – дай им Лёвин номер, – сказал я. – Он у тебя с сердечком, не перепутаешь.
Я вышел в коридор. У поста медсестра раскладывала таблетки по ячейкам и шевелила губами. Мать меня не окликнула.
Через две недели её выписали. Лёва забрал её домой на такси и написал Варе: «Всё под контролем, я с мамой».
В последнюю субботу ноября Варя позвонила в обед.
– Пап, приезжай. Прямо сейчас.
– Что случилось? – спросил я.
– Лёва с понедельника в Казани, на ярмарке. Продлил до воскресенья, там, говорит, хорошо берут. Оставил ей пачку пельменей и печенье. Лекарства в среду кончились, а в аптеку ей не спуститься, пятый этаж. Мне она не звонила, не хотела дёргать. Я сегодня сама заехала, а она тут одна сидит.
– А ты?
– Я сегодня переночую. А с понедельника у меня практика до ночи, я тут жить не могу. Пап, я одна не вытяну.
Я купил в аптеке у её дома всё по списку, который Варя прислала фотографией. Потом зашёл в магазин. Потом поднялся на пятый этаж и позвонил в дверь.
Открыла Варя. На крючке в прихожей висела её связка, и среди студенческих брелоков я узнал ключ с синей изолентой. Когда мать успела его отдать?
Мать сидела на кухне, на табуретке у окна, в той же вязаной кофте. Кофта теперь висела на ней, как на вешалке.
– Стасик. – Она хотела встать, но я махнул рукой: сиди.
– Я всё поняла, – сказала мать, не дожидаясь, пока я сяду. – Лежала там две недели и поняла. Лёва не может. Он хороший, но он не может. Я его сама таким вырастила. На руках таскала, пока ты вёдра носил.
Я сел напротив. Варя разбирала пакеты у холодильника.
– А про тебя я думала: ты сильный, тебе не надо, – сказала мать. – Ты же никогда ничего не просил. Я и привыкла, что ты есть. Как свет в коридоре: щёлкнул – горит.
– Мам, – сказал я.
– Подожди, дай скажу. Я перепишу. Мне соседка сказала, нотариуса можно на дом вызвать, за отдельные деньги. Всё на тебя перепишу, до последней ложки. Только приезжай по субботам, как раньше.
Она перевела дух и посмотрела на раковину.
– И банк, слава богу, молчит, – сказала мать. – Наверное, Лёвочка из Казани заплатил, раз там хорошо берут. И вот, кран опять капает. Глянешь?
Кран капал. Ровно, раз в две секунды, в оставленную в раковине чашку.
Я достал телефон и открыл договор из агентства. Подписал я его ещё в день выписки и две недели носил в телефоне, на всякий случай. Положил на стол экраном к ней.
– С понедельника у тебя будет жить сиделка, – сказал я. – Галина Петровна. Всю жизнь санитаркой в больнице, потом по семьям. Шестьдесят тысяч в месяц, с проживанием. Плачу я.
– Шестьдесят тысяч? – Мать даже выпрямилась. – Стасик, это же три моих пенсии! Чужой человек в доме за такие деньги. Зачем, когда ты сам можешь по субботам?
– По субботам я к тебе ездил двадцать лет. Бесплатно. В завещание ты это не вписала.
– Пап, – сказала Варя от холодильника.
– Подожди, Варь. – Я повернулся к матери. – Банк молчит не из-за Лёвы. Кредит плачу я. С октября. Двадцать четвёртого числа кладу деньги на твою карту, на ту самую, куда всегда переводил. Чтобы в день платежа банку было что списать.
Мать смотрела на меня так, будто я заговорил на чужом языке.
– Ты? – спросила она. – А я думала, Лёвочка.
– Я знаю, что ты думала, – сказал я. – Завещание не трогай. Пусть всё будет Лёве, как ты решила. Нотариуса не зови.
– А ты? – спросила мать. – Ты приезжать будешь?
– Нет, – сказал я.
– Пап, ты что, – сказала Варя. Пакет с кефиром так и остался у неё в руке.
Я встал и надел куртку. Проходя мимо раковины, я не стал трогать кран. Он капал в чашку всё время, пока я обувался в прихожей.
– Стасик! – крикнула мать с кухни. – Сынок!
Дверь я закрыл снаружи, просто захлопнул. Ключа у меня не было.
Во дворе я сел в машину и не стал заводить мотор. Руки лежали на руле тяжело и спокойно, без всякой дрожи. Над подъездом мигала лампочка, которую я собирался поменять ещё весной. Впервые с девяти лет у меня не было ни одной обязательной субботы.
Галина Петровна живёт у матери четвёртую неделю. Двадцатого я перевожу деньги агентству, двадцать четвёртого – на мамину карту. Банк не звонит.
По воскресеньям мать звонит мне сама. Я беру трубку. Разговор занимает минуты три: давление, погода, что Галина Петровна сварила на обед. Про субботы мать больше не просит.
Лёва вернулся из Казани с пустыми коробками. Варя показала мне его страницу: новая партия, синие кружки, ровные, одна к одной. Подпись: «Спасибо маме, которая всегда в меня верила». Мама поставила сердечко первой. К ней он заходит по воскресеньям, на часок, и пьёт чай из своей кружки.
Я Лёве не написал ни слова. Ни про печь, ни про кредит.
Нотариуса мать всё-таки вызвала. Он придёт двенадцатого января, после праздников. Что она собирается подписывать, я не знаю. Варя, может, и знает, но я не спрашиваю.
Варя считает, что я неправ. Может, она и права.
Вчера она сказала, что у бабушки на кухне так и капает. Я купил в хозяйственном прокладку и отдал ей в прихожей, прямо в ладонь. Варя сунула её в карман, к связке с синей изолентой.
Сам я не поехал.
Месть отцу