Вот опять она летит. Куда на этот раз? Тай какой-то. А может, Бай. Все эти названия у меня в голове путаются.
Нина Петровна держала телефон, который только что замолчал, и смотрела на чёрный экран. Алёнка опять сбросила. Как обычно.
— Мам, я через час в аэропорт. Артёмку к тебе привезу.
И всё. Никаких вопросов типа «как дела, как Валерка». Ничего.
Артём уже спал в своей комнате. То есть в той комнате, которая когда-то была её швейной. Машинка Singer теперь стояла в коридоре, накрытая простынкой. Как покойник.
«А чего я молчу-то?» — подумала Нина Петровна. Но молчала. Как всегда.
Валерий кряхтел на кухне. Опять таблетки забыл выпить. У него теперь после того приступа память совсем никакая. Говорит врач — сосуды. А я говорю — возраст. Семьдесят лет мужику, чего хотеть-то. Не родной он ей отец, правда. Отчим. Но двадцать лет рядом прожили — роднее родного стал. Алёнку с пятнадцати лет воспитывал как свою. И она его папой звала. До сих пор зовёт, когда добрая.
— Валер, таблетки!
— Какие ещё таблетки?
Вот так каждый день. И она думает, что я тут просто так сижу, ничего не делаю.
Помню, как три года назад приехала Алёнка вся такая радостная:
— Мам, я тебе квартиру в Москве купила! Теперь ты москвичка!
А я тогда ещё спросила:
— А зачем мне Москва-то?
— Как зачем? Внука нянчить будешь. И вообще, престижно же.
Престижно. Ха. Сидеть в коробке сорок метров и не знать ни одного соседа — это престижно.
В Первомайске у неё дом был. Старый, но свой. С печкой, с огородом. Туалет во дворе — ну и что? Зато тишина кругом. И соседка тётя Маша через забор всегда поможет, если что. А здесь в этой коробке даже не знаешь, кто за стенкой живёт.
Помнит, как Алёнка ещё подростком стеснялась:
— Мам, неудобно же. К нам подружки приходят, а у нас туалет на улице.
— А что тут неудобного? Всю жизнь так живём.
А теперь получается — стыдно было. За что стыдно-то? За то, что честно жили, работали? За то, что не в кредит себе комфорт покупали?
— Бабуль, а мама когда приедет?
Артём проснулся. Стоял в дверях в своей пижаме с человеками-пауками. Глаза заспанные, волосы торчком.
— Скоро, внучек. Скоро.
— А сколько это — скоро?
Вот тебе и скоро. Месяц она будет в своём Тае загорать. С очередным дядей Мишей или дядей Сашей. Их у неё как собак нерезаных.
— Ложись спать, завтра в садик идти.
— Я не хочу в садик. Там Вовка дерётся.
— Не дерётся, а играет. Мальчики так играют.
А сама думает: «И правда, зачем ему этот садик? Мог бы дома со мной сидеть». Но нет, Алёна настаивает. Социализация, развитие. Умные слова знает.
Когда Артём наконец заснул, Нина Петровна села на кухне с чаем. Валерий храпел в спальне. Звук знакомый, даже успокаивающий.
«А что, если она не вернётся?» — мелькнула страшная мысль.
Не первый раз такое думается. Вот найдёт себе там какого-нибудь иностранца и останется. А она что? С внуком и больным мужем.
Телефон зазвонил. Алёна.
— Мам, я уже на регистрации. Хотела сказать — деньги на карту переведу. На месяц хватит.
— Алёнка, а когда ты…
— Мам, мне бежать надо. Объявляют посадку.
Опять сбросила.
«Деньги переведёт.» Как будто это решает всё. А то, что ребёнку мать нужна, не деньги — это не считается.
Нина Петровна помнила себя в тридцать семь. Алёнке тогда было десять. И даже мысли не было бросить её с кем-то и укатить. Наоборот — все отпуска только с дочкой. На дачу к бабушке или на море в Анапу.
«А может, я неправильно воспитала?» — думала она, размешивая сахар в чае.
Но как неправильно? Любила, заботилась, в институт выучила. На красный диплом закончила, между прочим. В Москву сама поехала, работу нашла. Молодец была.
А потом что-то сломалось. После института как будто подменили. Стала другая. Жёсткая какая-то. Деловая.
— Мам, ты живёшь в прошлом веке. Сейчас другие времена. Каждый за себя.
Так она сказала тогда, когда Нина Петровна удивилась, что внука отдала к няньке в восемь месяцев.
Каждый за себя. А кто же за Артёма-то?
Утром внук проснулся капризный.
— Бабуль, а где мама?
— Улетела по работе.
— А зачем так далеко работа?
Вот и объясни шестилетке, что мама не работает уже два года. Что живёт на старые накопления и ищет себя по курортам.
В садике воспитательница Марина Сергеевна всё намекает:
— Артём очень привязан к вам. Это хорошо, конечно, но мама тоже нужна.
А что я могу сказать? Что мама в Таиланде себя ищет?
После садика зашли к Валерию в больницу. Он там на обследовании лежит уже неделю. Врачи что-то новое нашли. Не объясняют толком. Говорят — возрастные изменения.
— Дед, а ты скоро домой придёшь? — спросил Артём.
— Приду, внучек. Обязательно приду.
А сам на Нину Петровну смотрит так, будто извиняется. За что извиняется-то? За то, что болеет? За то, что старый стал?
Валерий-то у неё мужчина хороший попался. Алёнкиного отца она похоронила — сердце не выдержало. А Валерка пришёл, когда дочке пятнадцать было. Не побоялся взять женщину с ребёнком. И Алёнку полюбил как родную. Даже больше, чем родную — потому что выбрал сам.
По дороге домой Артём вдруг остановился:
— Бабуль, а мы никогда не полетим к маме?
— Куда полетим?
— Туда, где она. В Тайланд.
«И правда, а почему бы и нет?» — подумала Нина Петровна. Взять да и приехать к дочке. Посмотреть на её новую жизнь.
Но тут же одумалась. Кто за Валерием смотреть будет? И денег таких нет. И вообще — не приглашала она.
Вечером, когда внук заснул, Нина Петровна достала из шкафа старый фотоальбом. Вот Алёнка в первом классе. Бантики белые, улыбка до ушей. Вот на выпускном в школе. Красавица была. Все мальчишки за ней бегали.
А вот уже в институте. Серьёзная такая. Говорила тогда: «Мам, я буду самостоятельной. Никого просить не буду».
Самостоятельной стала. Только почему-то от самостоятельности все страдают. И внук, и она, и даже Валерий.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый.
— Алло?
— Мам, это я. У меня телефон сломался, с чужого звоню.
— Алёнка, как дела? Как долетела?
— Нормально. Слушай, мам, я тут подумала. Может, Артёма в английскую школу с проживанием отдать? Тут один знакомый говорит, хорошая школа есть.
— Какую английскую? Он русского-то ещё толком не знает.
— Мам, не будь такой отсталой. Английский сейчас важнее русского.
Отсталой. Вот как. Шестьдесят два года прожила, а она отсталая.
— А деньги на эту школу откуда?
— Ну мам, найдём как-нибудь.
Найдём. Это значит, она найдёт. Может и квартиру продать или ещё откуда.
— Алёнка, а когда ты домой-то собираешься?
— Не знаю пока. Тут такая атмосфера классная. Может, ещё продлю отпуск.
Отпуск. У неё теперь вся жизнь — отпуск.
После разговора Нина Петровна долго не могла заснуть. В голове всё крутилось: школа английская, деньги, Валерий больной, Артём без матери.
«А что, если сказать нет?» — подумала она вдруг.
Просто взять и сказать: «Нет, Алёна. Не буду я больше за тебя жизнь твою разгребать».
Но тут же испугалась собственной мысли. Как это — нет? А внук? А что люди скажут? Бросила дочь, внука.
Хотя какие люди? В Москве-то её никто не знает. Соседи в лифте кивают и всё. А в Первомайске… В Первомайске её уже и не помнят, наверно.
Время идёт. Утром звонили из сада. Артём подрался с тем самым Вовкой. Пришлось идти разбираться.
— Он сначала начал, — объяснял внук, когда шли домой.
— А что он сказал?
— Сказал, что у меня мамы нет. Что она меня бросила.
Нина Петровна остановилась. Дети всегда правду говорят. Жестокую, но правду.
— Мама тебя не бросила. Она работает.
— А Вовкина мама тоже работает. Но она каждый день домой приходит.
Что тут скажешь? Что у Вовкиной мамы работа нормальная, а у твоей — искание себя по экзотическим странам?
Дома застали Валерия на полу в коридоре. Сам встать не мог. Скорую вызывали.
— Бабуль, дедушка умрёт? — шёпотом спросил Артём, когда врачи увезли Валерия.
— Нет, внучек. Просто ему в больнице лучше будет.
А сама думает: «А если умрёт? Что тогда? Совсем одна останусь с ребёнком».
И тут как будто что-то щёлкнуло в голове.
«А почему одна-то? Где его мать? Где та, которая его родила?»
Вечером позвонила Алёне. Долго не брала трубку.
— Мам, что случилось? Ты же знаешь, я отдыхаю.
— Валерия увезли. Совсем плохо ему.
— Ну мам, что поделаешь. Возраст. А ты как?
Как. Да никак. Седьмой год за больным ухаживаю, внука воспитываю, а меня спрашивают — как я.
— Алёнка, приезжай. Мне одной тяжело.
— Мам, ну я же не могу сейчас. У меня тут планы. И вообще, ты справишься. Ты же сильная.
Сильная. Все всегда говорили — Нина Петровна сильная. А кто спрашивал, хочет ли она быть сильной?
— А если я не справлюсь?
— Справишься, мам. Ты у меня молодец. Если, что звони найму тебе помощницу, будет приходить вам готовить.
И сбросила.
Нина Петровна смотрела на телефон и чувствовала, как внутри что-то меняется. Как будто долгие годы терпения вдруг закончились.
Артём спал. Валерий в больнице. Алёна в Таиланде. А она одна в чужом городе, в чужой квартире, с чужими проблемами.
«Но ведь это не чужие проблемы, — подумала она. — Это мои. Потому что я их сделала своими».
Когда Алёна её купила, она продала свою квартиру в Первомайске. Копейки, но тоже тогда помогла деньгами..
— Мам, ты же понимаешь, это инвестиция в наше общее будущее, — говорила тогда Алёна.
Общее будущее. Где же оно, это общее будущее?
Нина Петровна встала и подошла к окну. Москва сияла огнями. Красиво. Но не её это красота.
В Первомайске сейчас уже спят. Тишина. Можно выйти во двор, посидеть на лавочке с соседками. Поговорить обо всём и ни о чём.
А здесь что? Телевизор и тишина. Даже поговорить не с кем.
Телефон зазвонил. Больница.
— Валерий Иванович хочет с вами поговорить.
Голос у мужа был слабый, но спокойный:
— Нинка, я тут думал. А может, нам домой пора? В наш Первомайск.
— Какой домой, Валер? У нас там дома нет.
— А мы купим. На что-нибудь наскребём. Квартира-то московская дорогая. Продадим — и домой.
Домой. Как это слово прозвучало. Не в Первомайск, не в город. Домой.
— А Артём?
— А что Артём? С нами поедет. Ему там лучше будет. Воздух чистый, двор свой.
— А Алёнка?
— А пусть сама решает. Мать она или туристка.
После разговора Нина Петровна долго сидела на кухне. Думала.
А ведь правда. Почему она должна жить там, где ей плохо? Для кого? Для дочки, которая появляется раз в три месяца? Или для престижа?
Утром поехала в больницу. Валерий выглядел лучше.
— Ну что, Нинка, решила?
— А ты серьёзно?
— Серьёзней некуда. Мне тут доктор сказал — поменьше стрессов. А какие в Москве-то стрессы? Одни стрессы.
Домой они вернулись втроём. Артём радовался, что дедушка опять с ними.
— Дед, а правда, что мы поедем жить в другой город?
— Правда, внучек. В тихий город. Там у нас дом будет с огородом.
— А мама с нами поедет?
Валерий посмотрел на Нину Петровну:
— Если захочет.
Вечером позвонила Алёна. Голос взволнованный:
— Мам, что это ты мне про продажу квартиры пишешь? Какую ещё продажу?
— Мы с Валерием решили домой вернуться.
— Домой? Куда домой? Твой дом здесь!
— Мой дом там, где мне хорошо. А мне здесь нехорошо.
— Мам, ты что, совсем с ума сошла? У тебя московская квартира! Инфраструктура, цивилизация!
— А мне твоя цивилизация не нужна.
Долгая пауза.
— А как же я? Как же Артём?
— А ты решай. Либо с нами едешь, либо сама по себе.
— Мам, ты понимаешь, что делаешь? Ты разрушаешь семью!
— Я не разрушаю. Я собираю. Наконец-то.
После этого разговора Алёна звонила каждый день. То уговаривала, то угрожала, то плакала. А потом вдруг замолчала.
Через неделю прилетела. Загорелая, красивая. Но какая-то потерянная.
— Мам, я не понимаю. Почему ты так со мной?
— А ты пойми. Я устала быть удобной.
— Но я же тебе квартиру купила!
— Ты мне клетку купила. Красивую, дорогую, но клетку.
Алёна заплакала. Впервые за много лет — по-настоящему.
— Мам, а если я с вами? Если я тоже в Первомайск?
— А работа твоя? Поиски себя?
— Да какие поиски… Я просто боялась. Боялась быть плохой матерью. Думала, лучше вообще не быть, чем быть плохой.
— Дурочка ты. Плохих матерей не бывает. Бывают усталые, злые, неопытные. Но не плохие.
В Первомайск они уехали через месяц. Всей семьёй. Одну квартиру продали, вторую сдают. Купили большой дом с огородом и тремя туалетами. Артём пошёл в местную школу. Алёна где-то и что-то опять, деньги водятся, но сама тут чуть-чуть пожила и опять улетела.
А Нина Петровна наконец-то смогла вздохнуть полной грудью. Дома.
Иногда вспоминает московские огни. Красиво было. Но не её красота. Её красота — это утренний туман над речкой, это голоса соседок во дворе, это тётя Клава в магазине, которая всегда спросит: «Как дела, Ниночка?»
А дела хорошо. Потому что дома.
— Вы называете это семьёй, а по факту просто пытаетесь влезть в мой кошелёк без стука, — бросила я мужу и его матери.