Рая стянула сапог и поставила его к батарее.
– Люб, я твоих вчера в «Меридиане» видела.
Я закручивала крышку термоса. Смена кончилась в семь, руки после неё уже не гнулись, и хотелось одного – доехать до дома и сесть.
– Кого именно?
– Валентину Прокофьевну и Динку. На втором этаже, где пальто висят.
– И что?
Рая сняла шапку и бросила её на лавку.
– Мать пальто мерила. Серое, с поясом, дорогое. И громко так, на весь этаж: моя, мол, старшая на кране, крановщица, зарабатывает будь здоров. Хвасталась тобой.
Термос я поставила в сумку и застегнула молнию.
– А Дина?
– А Дина фыркнула. Денег, говорит, у сестры полно, только она их не видит. Седьмой год в одной куртке ходит, пацана в чужом донашивает и над каждой копейкой дрожит.
Рая стояла за стойкой с шарфами, они её не видели. Она и не подслушивала. Просто мать с сестрой нигде не понижают голос, будто вокруг никого нет.
– Купили пальто? – спросила я.
– Отложили.
Я вышла на улицу и пошла к машине. Над площадкой горел один фонарь, и стрелу крана уже развернуло ветром.
На кран я села, когда Роде было два года. До этого штукатурила, а там платили так, что смешно вспоминать. Двенадцать часов в кабине, лестница вверх такая, что первые месяцы ноги дрожали, зимой обогреватель у ног и всё равно колени ледяные. Воду я на смене почти не пью – лишний раз спускаться некогда, бригада внизу ждёт раствор. Термос у меня старый, с вмятиной на боку: уронила его в первый месяц с площадки, а выбрасывать не стала, он держит тепло до вечера.
Зарплата у меня и правда хорошая. Больше, чем у Игоря на молокозаводе, больше, чем у всех, кого я знаю в нашем городе. Только я эти деньги не трачу. Я их складываю.
Дома Родя сидел на кухне и клеил ботинки. Один держал на весу, чтобы не запачкать клеёнку. Я остановилась в дверях и смотрела.
– Мам, я сам, – сказал он. – До зимы дотянут.
– Дотянут, – согласилась я.
Игорь глянул на меня от плиты и ничего не сказал. Он уже давно всё понял и молчит.
Мы копим на студию. Одну комнату с кухней в углу, четвёртый или пятый этаж, лишь бы не первый. Чтобы у мальчика была своя дверь и свой ключ, когда ему стукнет восемнадцать, и чтобы он не начинал жизнь с чужого угла, как начинала я. Девять лет я откладываю с каждой смены. Всё это время мы не ездили к морю, не меняли диван и не покупали ничего, без чего можно обойтись.
В воскресенье я, как всегда, повезла матери пакет. Хлеб, творог, куриные бёдра, её таблетки от давления. Коммуналку за её квартиру я платила с телефона каждый месяц, не глядя на суммы, – так было заведено с тех пор, как я села на кран.
Мать открыла дверь в халате и сразу пошла ставить чайник.
– Люб, там за антенну надо заплатить. И на телефон закинь, а то у меня ноль.
Я поставила пакет на табурет и не стала разбирать.
– Заплати сама.
Мать обернулась от плиты.
– Чего?
– Того. Ты в «Меридиане» продавщице рассказывала, сколько у меня денег. При чужих людях. Больше так не делай.
Она поджала губы и стала переставлять чашки.
– Люди спросили – я ответила. Что мне, врать?
– Не спрашивали тебя люди. Тебе пальто нравилось.
– Пальто, – повторила она. – Ты меня куском попрекать будешь?
Я взяла сумку и пошла в коридор обуваться. Мать вышла следом, встала в дверях кухни и смотрела, как я завязываю шнурки.
– Гордая стала, – сказала она в спину.
Вечером позвонила Дина. Голос у неё был ласковый, как всегда, когда ей что-то нужно.
– Любаш, мы в субботу приедем. С мамой. Разговор есть, хороший.
Они приехали в субботу к пяти, с тортом.
Дина разложила на кухонном столе распечатки – цветные, в файлах, с картинками. Кофейный островок в проходе у супермаркета, стойка, кофемашина, фартуки в клетку.
– Смотри, – сказала она. – «Меридиан», первый этаж, вход со стороны парковки. Там за день тысячи людей проходят, место очень бойкое. И его мне держат, я договорилась.
Мать сидела рядом и кивала на каждое слово. Плащ она сняла в коридоре, а сумку так и держала на коленях.
– Дело семейное, – сказала мать. – Оформим на троих, как положено. Ты не думай, что это как раньше.
Игорь стоял у окна и не садился. Родя ушёл к другу, я его нарочно спровадила.
– Сколько? – спросила я.
Дина не сразу ответила. Поправила файл, разгладила уголок.
– Восемьсот тысяч.
На кухне стало тихо. Слышно было, как в трубе шумит вода у соседей.
– Нет, – сказала я.
– Люба, – мать положила ладонь на стол. – Ты дослушай сначала.
– Я слушала.
– У тебя же лежат. Лежат ведь? Мёртвым грузом лежат.
Я на неё посмотрела. Про то, что я коплю, мать знала от меня самой. Года четыре назад я сидела у неё на кухне, уставшая после смены, и сказала: мам, мы Роде на квартиру собираем. Похвасталась. Дура была.
– Эти деньги Родины, – сказала я.
Дина всплеснула руками:
– Так и Родя же родня! Мы что, чужие? Через год-полтора вернём с процентом.
– Родя школьник, – добавила мать. – Ему до квартиры как до Луны. А тут дело живое, сестра одна со Златой мается, ты видишь, как она мается?
– Вижу.
Злате шесть. Дина растит её одна с тех пор, как разошлась, и мать этим козыряет при каждом разговоре.
– Вот и я говорю. – Мать заговорила ровнее, как по написанному. – Я вас двоих одна поднимала. Отца схоронили, тебе девятнадцать было, а Динке двенадцать. Я на двух работах, ночами полы мыла в конторе. Тебе на свадьбу сервиз отдала, последнее. Я хоть раз у тебя что-то просила?
– Каждый месяц просишь.
Сказала – и сама не поняла, как вырвалось.
Мать откинулась на спинку стула.
– Вот оно как. Значит, считала.
– Не считала. Просто помню.
Дина заплакала. Она красиво плачет, всегда так умела: не рёвом, а тихо, одними глазами, и от этого хочется что-то сделать, лишь бы перестала.
– Мне только начать, – сказала она сквозь слёзы. – Я же не подарить прошу. Я долю оформлю, всё по бумагам, у нотариуса. Люб, ну ты же старшая.
Я собрала распечатки в стопку, выровняла её о стол и вложила Дине в сумку, которая стояла у ножки стула.
– Нет. И поручителем ни по какому кредиту я не пойду, даже не заводи разговор.
Дина вытерла щёку ребром ладони и тут же перестала плакать, будто выключили.
– Ясно.
Мать встала первая. В коридоре она долго застёгивала сапоги, а потом сказала, не поднимая головы:
– Родная сестра просит, а ты как чужая. Ну, живи.
Дверь они закрыли аккуратно, без стука. Нетронутый торт я убрала в холодильник, мы его потом с Родей доели.
– Ты им ничего не должна, – сказал Игорь.
– Матери это скажи.
Ночью Дина написала. Три сообщения подряд, одно за другим. Что она всю жизнь была младшей и всю жизнь донашивала за мной, что у неё ребёнок и съёмная однушка, а у меня муж, сын и кран. Что я жадная и что мать за меня стыдится. Я прочитала все три и не ответила ни на одно.
Утром пришло четвёртое: «Ну и живи со своими деньгами».
В среду мне позвонили с незнакомого номера. Я как раз спустилась пообедать, сидела в бытовке с миской супа.
– Любовь Николаевна? Это «Меридиан», отдел аренды. Вы у нас по заявке идёте плательщиком. Депозит нужно внести до пятницы, иначе место снимаем.
Я отставила миску.
– По какой заявке?
– На торговое место, кофейная точка. Заявитель – Дина Николаевна, а плательщик и контактное лицо – вы. Телефон ваш, отчество ваше.
– Я приеду, – сказала я. – Сегодня. Вы до скольких?
– До восьми.
Смену я отработала до конца, потому что бросить кран посреди дня нельзя, внизу монтажники ждут плиты.
Наверху хорошо думается. Рация хрипит, стропальщик машет рукой, ты ведёшь груз и считаешь метры до места – и на всё остальное головы просто не хватает. Я налила чаю в крышку от термоса, обхватила её двумя руками и грела ладони. Внизу ходили люди величиной с гвоздь. Про то, что моё имя стоит в чужой бумаге, я думала ровно два раза за смену, и оба раза коротко.
В половине восьмого я вошла в «Меридиан» прямо в рабочей куртке, и охранник посмотрел на мои ботинки.
Отдел аренды был на втором этаже, в конце коридора. Женщина за столом представилась Эльвирой, достала папку и развернула ко мне лист.
Заявка на торговое место. Внизу графа «плательщик»: Любовь Николаевна, и мой номер, цифра в цифру.
– Я этого не подписывала, – сказала я.
– Подписи там и нет, – спокойно ответила Эльвира. – Это предварительная форма. Ваша сестра сказала, что оплату вносите вы.
– А место? Первый этаж у парковки?
Эльвира сняла очки.
– Место за ней держится, – сказала Эльвира. – Островок у входа со стороны парковки, семь метров. Заявка есть, всё как положено. Только висит она с апреля, а дальше ни на шаг.
– Что значит – ни на шаг?
– А то и значит. – Эльвира сняла очки. – Чтобы запуститься, нужно оборудование поставить, кофемашину, витрину, товар завезти, за три месяца вперёд внести. Ваша сестра за полгода не внесла ни рубля. Ни депозит, ни первый месяц. Кормит меня завтраками с весны. Я уже понимаю, что не откроет она ничего.
– Тогда зачем держите?
– Так она справку просила. Что место закреплено и аренда согласована. Для банка, говорила. Я так поняла, у неё кредиты, а с такой бумагой в банке дают отсрочку: смотрите, мол, человек своё дело открывает, скоро пойдёт доход. Придержать пустое место я могу. А справку эту не дам, это, считай, липа.
Я смотрела на лист с моим номером в графе плательщика.
И тут до меня дошло, куда на самом деле пойдут эти деньги. Не в кофейню. Кофейню Дина и не собирается открывать – ей нечем, она в долгах по горло. Деньги нужны, чтобы закрыть кредиты. А «островок» с красивыми картинками – это чтобы я дала как в живое семейное дело, а не сестре на дыры. Меня и плательщиком вписали для того же: чтоб депозит внесла я, а перед банком стояло моё имя. С крановщицы спрос есть, у неё зарплата.
– Дайте чистый лист, – сказала я. – Напишу, что я к этой заявке отношения не имею и телефон мой пусть уберут.
Эльвира дала. Я написала от руки, поставила дату и подпись, она забрала оригинал, а копию отксерила и отдала мне. Копию я сложила вчетверо и убрала во внутренний карман куртки.
Вниз я спустилась на эскалаторе и нашла тот угол у входа со стороны парковки. Пустой островок, семь метров, отгороженный лентой. Ни стойки, ни машины – голый пятачок плитки, за который сестра полгода не заплатила ни рубля.Я набрала Дину. Трубку она взяла после третьего гудка.
– Я стою у твоего островка, – сказала я. – Тут голый пол и лента. Ты полгода за него не платишь.
Секунду в трубке было тихо.
– Ты что, следишь за мной?
– Мне позвонили из аренды. Ты меня плательщиком записала. И справку в банк на моё имя выбивала.
– Люба, это формальность, ты не понимаешь ничего в этом!
– Какие у тебя кредиты, Дина?
Она отключилась.
Я вышла на парковку, села в машину и минут пять просто сидела, положив ладони на руль. Мне сорок два года, я вожу бетонные плиты над головами людей и не боюсь высоты. А тут руки не слушались.
Вечером позвонила мать. Голос у неё был усталый и добрый – тот самый, каким она в детстве говорила «ложись, я сама домою».
– Люб. Ты Динку до слёз довела. Мы в пятницу приедем, поговорим по-человечески.
В пятницу мать вошла первой – в сером пальто с поясом. Дина за ней.
Я закрыла за ними дверь и спросила:
– Купили всё-таки?
Мать повела плечом.
– Диночка на день рождения подарила. Что теперь, и подарок нельзя?
Вот это меня и достало. Не деньги, не бумага с моим телефоном. Пальто. То самое, серое. Значит, на него деньги у них нашлись.
Они сели за стол. Игорь пришёл с работы раньше обычного и сел у стены. Родя был на тренировке до девяти.
Мать начала мягко.
– Люба, ты пойми. Мы не побираться пришли. Мы за тебя же рады, что ты крепко стоишь. Ты у нас всегда крепкая была.
– Крепкая, – повторила Дина. – Ты в куртке ходишь, как сторожиха, а денег, говорят, у тебя на две квартиры.
– Кто говорит?
– Все говорят.
Мать положила сумку на колени и сказала уже другим тоном, севшим:
– Я до пенсии полы мыла. Я себе за сорок лет ни одной шубы не купила, всё в вас вкладывала. И вот приходит мать к старшей дочери, один раз в жизни приходит, а старшая дочь ей – нет. Ты меня в гроб вгонишь, Люба. Тебе это надо?
Я достала из кармана куртки, что висела на спинке стула, сложенную вчетверо бумагу и положила её на стол между чашками.
– Что это? – спросила мать.
– Копия. Я в «Меридиане» была. Островок за ней держится, только она за него полгода не платит и открывать не думает. А справку выбивала не под кофейню, а для банка. Под свои кредиты.
Дина дёрнулась было к бумаге, но не взяла.
– Ты у людей за спиной моей выспрашивала?
– Мне позвонили и сказали внести депозит. С меня.
Мать смотрела на лист. Потом отодвинула его пальцем, будто он был мокрый.
– Ну займы, – сказала она. – И что? Займы, да. Она в прошлом году товар взяла, детское, полный склад, а оно не пошло. Проценты набежали. А как тебе ещё было сказать, Люба? Ты бы в долг не дала, ты бы стала считать. Вот я и придумала – доля в деле. Чтоб тебе не обидно было.
– Это ты придумала?
– Я, – спокойно сказала мать. – А что? Родная кровь, не чужим отдаёшь.
Я встала. Стул скрипнул по полу.
– Значит, так. Ни рубля. Ни восемьсот, ни восемь. Ни сейчас, ни через год.
– Люба, – начала мать.
– Я не закончила. С этого месяца я за тебя не плачу ничего. Ни коммуналку, ни антенну, ни телефон. Продукты я больше не вожу, в аптеку ходи сама, ноги у тебя ходят. И поручителем ни по одной бумаге я не встану, ни за кого.
Мать побелела.
– Ты мать без лекарств оставляешь?
– Я тебе сколько лет всё до порога вожу и за квартиру плачу. У тебя пенсия, у тебя льгота. Ты не лежачая.
Дина засмеялась – коротко, зло.
– Из-за железки своей. Из-за квартиры, которую ты пацану через два года подаришь, а он тебе спасибо не скажет.
– Может, и не скажет.
Мать поднялась, одёрнула пальто и застегнула верхнюю пуговицу.
– Тогда и ты нам не дочь. Ни мне, ни ей. Была старшая – и нет. Я на людях так и скажу.
– Говори.
– У меня одна сестра была, – сказала Дина уже из коридора. – Считай, померла.
Они ушли. Игорь встал, закрыл дверь на верхний замок и вернулся на кухню. Копия так и лежала между чашками. Я сложила её вчетверо и убрала обратно в карман куртки.
Я села на табурет и сидела так, наверное, минуты три. В квартире было тихо – настоящей тишиной, без чужих голосов, без «дослушай сначала», без слёз, которые включаются и выключаются. Плечи у меня опустились сами, будто с них сняли мешок цемента. Я поняла, что не дышала толком с самой субботы.
– Чаю? – спросил Игорь.
– Налей.
В десятом часу пришёл Родя, скинул кроссовки, заглянул на кухню, где так и стояли чужие чашки, и спросил, кто у нас был.
Через две недели Дина пришла на стройку.
Смена начиналась в семь, я подходила к проходной вместе с бригадой, ещё в темноте. Она стояла у самого шлагбаума в светлой куртке, и под фонарём её было очень хорошо видно.
– Вот она! – сказала Дина во весь голос, чтобы слышала вся смена. – Вот она идёт. У неё мать без лекарств сидит, а она на кран лезет деньги считать!
Мужики остановились. Валера, наш охранник, тут же вышел из будки.
Я подошла и достала из кармана копию – ту самую, я её так и носила в куртке.
– Твоя бумага. Забирай.
Дина не взяла, и я вложила лист ей в руку, в пальцы.
– Валер, – сказала я, не оборачиваясь, – эту женщину на территорию не пускай. Ни сегодня, ни потом.
– Понял, Николаевна.
Дина стояла с листом и смотрела на меня. Мне казалось, она сейчас порвёт его и бросит мне в лицо. Но она сложила бумагу пополам и сунула в карман.
– Ты пожалеешь, – сказала она.
Я пошла к крану. Лестница в тот день была скользкая, ноябрь, и я поднималась дольше обычного, держась двумя руками.
Вечером позвонила тётя Шура, мамина сестра.
– Любаша, ну что же вы с матерью творите. Она всем говорит, что дочь от неё отреклась. Ей соседки сочувствуют.
– Пусть говорит.
– Ты извинись, она же мать.
– За что мне извиняться, тёть Шур? Скажи, за что – я извинюсь.
Тётя Шура помолчала и заговорила про свою рассаду.
А в субботу Родя принёс мне свой телефон и положил на стол экраном вверх.
Дина написала ему сама. Написала, что бабушка плачет по ночам, что мама у него хорошая, но жадная, и что деньги, на которые ему покупают квартиру, могли бы спасти семью.
– Мам, я не отвечал, – сказал он. – Я просто чтоб ты знала.
Я вернула ему телефон, достала свой и написала Дине одну строку: «К ребёнку не лезь».
– Заблокируй её, – сказала я.
– Уже.
В понедельник я взяла отгул и первый раз за все эти годы пошла к риелтору – просто посмотреть, что вообще есть в городе и сколько теперь стоит студия. Оттуда зашла в обувной и купила Роде ботинки. Он померил, походил по магазину и сказал, что нормально.
Игорь вечером крутил в руках коробку.
– Люб. Он два года в клееных ходил. Ради квартиры, которую ты ему же и покупаешь.
– Да.
– Я не в упрёк.
– Я знаю, – сказала я. – Я об этом сама думаю.
Больше мы к этому не возвращались.
Квартиру мы взяли в октябре, через год.
Студия на четвёртом этаже в доме за трамвайным кольцом. Восемнадцать метров, окно во двор, кухня в углу. Без ипотеки, всё своим. Роде к тому времени исполнилось семнадцать, и уговор у нас один: как только ему будет восемнадцать, я перепишу студию на него.
В день сделки я поменялась сменой с Раей. Мы сидели в банке втроём, и Родя всё поправлял воротник, потому что Игорь заставил его надеть рубашку. Когда риелтор пододвинула договор, я расписалась, а сын смотрел на мою руку и молчал.
Ключи выдали в тот же день, два комплекта на брелоке из синей резинки.
Мать за этот год не позвонила ни разу. И я ей тоже не звонила. Дина заблокировала меня везде, где могла. Тётя Шура рассказала между делом, что Дина продала машину, что долги она платит, но туго, и что мать всё так же ходит по соседкам и рассказывает, какая у неё старшая дочь.
На новоселье мы сидели втроём на полу, потому что мебели ещё не было. Родя ел пиццу из коробки и вдруг спросил:
– А бабушка придёт?
– Нет, – сказала я.
Он кивнул и больше не спрашивал. А я подумала про Злату, которой сейчас семь и которая, если встретит меня на улице, пройдёт мимо и не узнает. Я ей никто. Так решили за неё взрослые, и я в их числе.
Можно было проще: отказать и промолчать, не ездить ни в какой «Меридиан» и не выкладывать бумагу на стол при матери.
Надо было мне вообще всё это ворошить?
Ключ от студии я повесила у нас дома на крючок у двери, рядом с курткой. Куртке пошёл восьмой год. Я её так и не выбросила.
Сирота при живых родителях