Виталик вышел из спальни с синей папкой в руках. Лицо серое.
– Это что? – он тряхнул бумагами. – Мам, это что такое?
Врать я не стала. В шестьдесят три врать уже некогда.
– Завещание, – ответила я. – Ты зачем в шкаф полез?
– Зарядку искал! – Он бросил папку на стол, листы разъехались. – Тут написано, что квартира – Ване. И Свете. Свете, мам! Ты в своём уме вообще?
– Ване, – поправила я. – Свете – только пока внук маленький. Опекать.
– Да какая разница!
Он стоял посреди кухни, в которой вырос, и смотрел на меня так, будто это я его предала. Не жена, от которой он гулял. Не та, крашеная, ради которой всё пошло прахом. Я.
– Перепиши, – сказал он, и голос вдруг сел. – Слышишь? Завтра же перепиши на меня. Я твой сын. Я. А она тебе кто? Чужая баба, которая увезла моего ребёнка за шестьсот километров.
Я налила себе воды. Руки не тряслись, и это меня даже удивило.
– Не перепишу.
Чтобы вы решили, права я была или нет, придётся вернуться на три года назад. К тем самым сапожкам.
Тогда Ване шёл третий год. Топал уже вовсю, а сапожки с осени были малы.
Приехали они в воскресенье, как всегда по выходным. Света разувала малыша в прихожей, и я увидела: пальчики поджаты, на подъёме красные полосы.
– Людмила Борисовна, ему бы новые, – сказала невестка тихо. – Эти жмут. Нога растёт быстро.
– Так купите, – говорю. – Чего тянуть, зима на пороге.
Она опустила глаза. А из кухни подал голос Виталик:
– Купите. Легко сказать. С каких шишей?
Он вышел, вытирая руки о полотенце, сел за стол хозяином.
– Мам, ты не представляешь, как я устал. Один тяну. Один. Она сидит дома, а я кручусь как белка. И ей всё мало. То памперсы, то фрукты, то вот сапоги эти. Я что, денежный станок?
Света стояла в дверях с Ваней на руках и молчала. Молчала так, как молчат, когда сто раз уже сказано и толку ноль.
Я тогда была на его стороне. Каюсь. Своими руками подливала.
– Свет, – говорю, – ну а ты чего? Мальчику скоро в садик, вышла бы на подработку. Виталику полегче будет.
Она посмотрела на меня. Не с обидой даже – с усталостью.
– Я бы вышла, – сказала. – Ване бы место в яслях. Стоим в очереди с рождения.
– Вот-вот, – подхватил сын. – Одни отговорки. Другие как-то устраиваются. А у нас всегда «нельзя», «не получается», «жмёт».
И я закивала. Дура старая.
Потом они уехали, а я весь вечер думала: и правда, тяжело мальчику моему. Молодой, а уже семья, ребёнок, ипотека эта. Пожалела. Утром сняла со своей пенсии, поехала в детский магазин и купила Ване сапожки. Хорошие, на вырост, с носочком поплотнее.
Привезла. Виталик глянул, хмыкнул.
– Ну вот, – говорит. – Хоть кто-то в этой семье помогает.
А Света взяла коробку, и я заметила, как у неё дрогнули губы. Не от радости. От чего-то другого, чего я тогда не поняла.
– Спасибо, – сказала она. И добавила совсем тихо, будто себе: – Я ведь не для себя прошу. Никогда.
Я тогда пропустила эти слова мимо ушей. А зря. В них было всё.
Дальше – больше. Виталик повадился звонить мне через день. И всё одну пластинку крутил: Света такая, Света сякая, Света ничего не ценит.
– Представляешь, – жаловался, – я домой прихожу без сил, а она с претензиями. Витамины Ване, курточку, к врачу свозить. Как будто я миллионер.
Я слушала и охала. И подкидывала. То пять тысяч, то десять – с пенсии, с гробовых своих. «На ребёнка, сынок, на ребёнка». Он брал не глядя, будто так и надо.
А потом заметила странное. Приехал он как-то один, привёз мне лекарства из аптеки. Смотрю – на запястье часы. Новые, тяжёлые, с блестящим таким браслетом. И куртка на нём другая – не та, застиранная, рабочая.
– Ой, – говорю, – ты приоделся никак. Премию дали?
– Да это ерунда, – отмахнулся. – По акции взял.
По акции. Часы, которые тянут на мою пенсию за три месяца. По акции.
Я тогда ещё ничего не поняла. Списала на то, что мужчине надо выглядеть, работа с людьми, автосалон, клиенты. Но осадок остался. Мелкий такой, на самом донышке.
А ещё был мой день рождения. Собрались свои – сестра с мужем, племянницы, соседка Роза. Виталик сидел во главе стола и разливался соловьём, какой он кормилец, как один семью тянет.
– Вот, – кивал он в сторону невестки, – сидит принцесса. Ей всё принеси-подай. У людей жёны работают, а моя на готовеньком.
Родня понимающе гудела. Одна из племянниц не удержалась, подколола:
– Свет, ну ты бы правда подсуетилась. Чего на шею-то садиться.
Света сидела красная, комкала в руках салфетку и молчала. А я, вместо того чтобы вступиться, поддержала общий хор.
– Молодёжь нынче избалованная, – сказала я сестре. И все за столом засмеялись.
Невестка уехала раньше всех. Сослалась, что Ване пора спать. Я вышла проводить её до лифта, и она вдруг тихо, глядя в пол, сказала:
– Спасибо за стол, Людмила Борисовна. Всё было вкусно.
Ни упрёка, ни обиды. Только вот это «спасибо». Чего оно ей стоило, я поняла много позже. Тогда – проглотила и забыла.
А через неделю он опять позвонил. Просил уже не пять.
– Мам, выручи. Тридцать тысяч. Свете на зубы надо, замучилась совсем. Отдам с зарплаты.
И вот тут я в первый раз запнулась. Потому что за день до этого я звонила Свете – узнать про Ваню. И невестка между делом обмолвилась, что зубы у неё в порядке, недавно проверялась, всё бесплатно, по полису.
Я держала трубку и молчала.
– Мам? Ты чего? – торопил сын.
– Сынок, – говорю, – а Свете зубы-то зачем лечить, если она недавно у врача была и всё хорошо?
Пауза. Долгая.
– Ну, значит, опять заболело, – буркнул он. – Ты дашь или нет? Что ты меня допрашиваешь, я тебе не подсудимый.
И я не дала. Первый раз за все эти месяцы – не дала.
– Знаешь, сынок, – сказала я, – деньги кончились. Пенсия маленькая. Ты уж как-нибудь сам.
– Ну спасибо, мать, – процедил он. – Родному сыну тридцатки жалко. А посторонним, поди, не жалко.
– Каким посторонним?
– Да Свете твоей ненаглядной. Ты ж ей то фрукты, то сапоги. Мне вот интересно, ты чья мать вообще?
Вот такая была у него бухгалтерия. Сапоги внуку он считал моей блажью, а деньги себе – святым долгом. И требовал их так, будто я обязана: не помочь – совершить подвиг, каждый месяц новый, всё крупнее. То ему на резину зимнюю, то на страховку, то просто «перебиться до получки».
Он бросил трубку. А я села у окна и подумала: что-то тут не сходится. Часы по акции. Зубы, которые здоровы. И жена, которая, оказывается, никаких денег на себя сроду не просила.
Разгадка пришла сама. В обычный четверг.
Виталик сказал, что уедет на два дня в другой город – мол, машины перегонять, работа, дело денежное. Я и не думала проверять. А тут подруга моя, Роза, потащила меня в торговый центр – своим внукам подарки к Новому году выбирать. Большой такой центр, с фонтаном.
И вот стою я у этого фонтана, и мимо, под ручку, идёт мой сын. Который в другом городе. Машины перегоняет.
Рядом с ним – женщина. Молодая, волосы крашеные в рыжину, каблуки. Смеётся. А он несёт пакеты. Много пакетов, из тех магазинов, куда я и зайти боюсь – там ценники как приговор. И на прилавке, у которого они стоят, он достаёт карту и расплачивается не глядя. За духи. За сапоги ей – высокие, кожаные, блестящие.
Сапоги.
У меня внутри всё оборвалось. Я вспомнила Ванины пальчики, поджатые в тесных ботиночках. «С каких шишей». «Я не денежный станок».
Роза дёрнула меня за рукав:
– Люд, ты чего застыла? Это не Виталик твой?
– Пойдём, – говорю. – Пойдём отсюда.
Но не ушла. Ноги сами понесли. Я подошла и встала перед ними.
– Здравствуй, сынок, – сказала. – Как машины? Перегнал?
Он побелел. Женщина глянула на меня, потом на него, поняла что-то, отступила на шаг.
– Мам, ты это, ты не думай, – залепетал он. – Это Алина, коллега. Мы по работе.
– По работе духи покупаете? – спросила я. – И сапоги ей? Те самые, на которые Ване не хватало?
Он молчал. И в этом молчании было всё.
– Значит, вот куда, – сказала я тихо. – Вот куда уходили мои гробовые. И зубы Светины. И часы твои по акции.
– Мам, не при людях! – зашипел он.
– А при ком? – я уже не сдерживалась. – При жене? Так ты её который год мурыжишь, что она нищенка, что она с претензиями. А сам вот, значит. Ей на ребёнка выпрашиваешь, а тратишь на эту.
Алина эта развернулась и ушла, стуча каблуками. А Виталик посмотрел на меня с такой злостью, какой я в родном сыне никогда не видела.
– Ты ничего не понимаешь, – процедил он. – Со Светкой невозможно жить. Она серая. Скучная. Дом, кастрюли, ребёнок. А я живой человек. Я тоже хочу.
– Ты женатый человек, – сказала я. – И отец.
Он махнул рукой и ушёл. Растворился в толпе со своими пакетами.
А я осталась стоять у фонтана. Роза что-то говорила, брала под локоть, а я не слышала. Вода в фонтане плескалась, дети визжали, играла музыка. И среди всего этого праздника до меня наконец дошло: я вырастила человека, который называет чужие духи важнее детских сапог. И виновата в этом, среди прочего, я сама. Своими кивками. Своими «выйди на подработку». Своей пенсией, которую совала не глядя.
Домой я шла пешком. Долго. И всю дорогу думала не о нём. О Свете.
Я позвонила невестке в тот же вечер. Не для того, чтобы наябедничать, – она, оказалось, уже знала. Женщины такое чувствуют раньше, чем увидят.
– Я подозревала, Людмила Борисовна, – сказала она устало. – Давно. Просто не хотела верить.
– Свет, – спросила я, – а работа? Ты правда сама не хотела выходить?
Она помолчала.
– Я хотела, – ответила. – Я до Вани в поликлинике работала, регистратором. Мне нравилось. А как родила, Виталик сказал: сиди дома, ребёнку мать нужна, я семью прокормлю. Я и сидела. А потом он же меня этим и попрекал каждый день. Что сижу. Что не приношу.
Вот тебе и вся правда. Он сам её посадил дома. А после сделал из этого дубину.
Через месяц Света собрала вещи. Взяла Ваню, две сумки и уехала к своим, в Кострому. Ни скандала, ни битья посуды. Просто закрыла дверь.
Виталик прибежал ко мне в тот же день. Но не каяться – жаловаться.
– Представляешь, бросила! – кричал он на моей кухне. – Ребёнка увезла! Она мне ещё за это ответит, я её через суд, я ей покажу!
– За что ответит? – спросила я.
– Как за что? Она мужа бросила!
– Виталик, – сказала я. – Ты изменял. Ты семью развалил. О чём ты вообще?
– Мам, ты чего, против меня теперь? – он аж задохнулся. – Ты мать или кто? Ты должна за меня быть!
– Я за Ваню, – сказала я.
Он посмотрел на меня как на предательницу и ушёл, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
А я села, взяла телефон и набрала Свету. Попросила видеозвонок. И на экране появился мой внук – зарёванный после дороги, но живой, тёплый, мой.
– Баба! – закричал он и потянул к экрану ладошку.
Вот тогда, одна, в пустой квартире, я и сделала выбор. Не разумом – нутром. Я поняла: этот мальчик и его мать теперь одни, в чужом городе, без ничего. А у меня есть эта квартира. Двухкомнатная, честно нажитая. И я знаю, кому она нужнее.
Сапожки я Ване выслала на следующей неделе. Новые, зимние, на два размера больше – пусть растёт.
Дальше время потянулось. Роман его с той рыжей к весне сошёл на нет. Как только Виталик остался без семьи, без денег, с ипотекой один на один, крашеная испарилась. Как и не было.
А к сыну он так и не съездил. Ни разу за весь год – ни звонка Ване, ни копейки. Гостинцы внуку собирала я, по видео с ним говорила каждое воскресенье – я. Отца у мальчика будто и не стало.
Следующей зимой, почти через год после отъезда Светы, схоронили мы дядю Гришу. На поминки съехалась вся родня, полный стол. И Виталик, конечно, был там. Только теперь он пел не про то, какая Света бездельница, – теперь про то, какая она стерва. Как увезла его кровиночку, как настраивает мальчика против отца, как поломала ему жизнь.
– Из-за неё я один как перст, – вздыхал он в тарелку. – Была бы нормальная баба – жили бы да жили.
И родня опять сочувственно закивала. Кто-то вздохнул: «Молодой ещё, отойдёт, найдёт себе».
А я не смолчала. Хватит уже, намолчалась.
– Виталик, – сказала я через весь стол, громко, чтоб каждый слышал. – Ты сына за этот год ни разу не видел. Алиментов от тебя ни рубля. Сапоги ему я шлю, а не отец. Так кто кого бросил?
Стало тихо. Сестра дёрнула меня за рукав – мол, ну что ты, не при людях же.
– Не при людях? – я обвела глазами стол. – А он два года при людях жену полоскал. Ничего, слушали. Теперь и правду послушаете.
Виталик побагровел, встал и вышел из-за стола. А родня отводила глаза. Кто-то был на моей стороне, кто-то шептался, что мать совсем сына не жалеет, при гробе-то, при поминках. Пусть шепчутся.
После поминок он снова стал звонить мне. Только теперь по-другому.
– Мам, я, наверное, к тебе перееду. Квартиру эту ипотечную продам, всё равно один живу. А к тебе. Мы же с тобой семья. Ты да я.
И вот тут я поняла, что пора.
Я собралась и поехала к нотариусу. Одна. Роза отговаривала:
– Люда, ты подумай. Он же сын. Единственный. Кровь. Оступился, с кем не бывает. А завещание – это навсегда. Отрежешь родного – потом не сошьёшь.
– А если он не оступился? – спросила я. – Если он такой и есть?
– А внук? – не сдавалась Роза. – Сегодня Света хорошая, а завтра замуж выйдет за другого, и уедет твой Ваня, и не вспомнит бабку. Чужому мужику квартиру подаришь. Да и не по-людски это – совсем родного без ничего оставить. Ну отпиши ты внуку половину, а половину сыну. По-божески.
– По половине – это никому, – ответила я. – Это чтоб я перед собой чистенькая была. А мне не чистенькой надо быть. Мне надо, чтоб у мальчика крыша была, когда меня не станет. Целая крыша, а не половина.
Я всё это слышала. Каждое слово. И всё равно подписала.
– Внуку, – сказала я нотариусу. – Квартиру внуку. А до совершеннолетия – распоряжается мать. Светлана.
Женщина за столом кивнула, не моргнув. Видала всякое.
Синюю папку я привезла домой и спрятала в шкаф, за простыни. Думала – пусть лежит. Придёт время – узнают. Не думала, что время придёт так скоро и так криво.
И вот тот самый вечер, с которого я начала.
Виталик приехал забрать какие-то свои старые вещи. Полез в шкаф. Нашёл. И теперь стоял передо мной с этой папкой, и требовал переписать.
– Не перепишу, – повторила я.
– Да почему?! – он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница. – Я тут вырос! Это моя квартира! Мой дом! А ты чужим отдаёшь!
– Не чужим. Внуку.
– Он такой же мой сын, как ты мне мать! Значит, всё равно через меня должно идти!
– Через тебя не пойдёт, – сказала я. И встала. – Потому что ты, сынок, за три года ни разу не спросил, во что твой сын обут. Ни разу не прислал ему рубля. Ни разу не приехал за шестьсот километров. А на духи чужой бабе у тебя нашлось. И на сапоги ей нашлось. А на его, детские, – «с каких шишей».
Он открыл рот. Закрыл.
– Ты меня этим до смерти будешь попрекать? – прошипел. – Ошибся человек. С кем не бывает.
– Ошибся – это раз, – сказала я. – А ты – годами. И не про измену я даже говорю. Гуляют многие, семьи и после того склеиваются. Я про другое: ты родного ребёнка обувал в тесное, лишь бы чужой женщине на духи хватило. Вот этого простить не могу. А сейчас ты пришёл не к сыну – к квартире. Ване не звонишь, а про наследство вспомнил.
– Потому что я твой сын! – заорал он. – Мне положено! По закону, по крови, по всему! А ты меня вычеркнула ради этой! Ради ребёнка, которого ты через экран видишь!
– Этот ребёнок, – сказала я тихо, – зовёт меня бабой и тянет ко мне руки. А ты зовёшь меня «мам», только когда тебе что-то надо. Разница есть.
Он схватил папку, будто хотел порвать. Но не порвал. Швырнул на пол.
– Значит так, – сказал. – Не перепишешь – забудь, что у тебя сын был. Ясно? Помирать будешь – не приду.
– Знаю, – ответила я.
Он ушёл. В третий раз за эти годы хлопнул моей дверью. И больше не звонил.
Прошло полгода. Виталик как обещал – ни звонка, ни на праздники, ни просто так. Родне рассказывает, какая я мать-предательница, как выжила сына из семьи, как чужой бабе всё отписала. Сестра моя, тётя его, звонит, уговаривает одуматься. «Люда, помирись, он же кровинушка».
А внук звонит каждое воскресенье. Сам уже нажимает кнопки, Света только телефон подаёт. Показывает мне рисунки, машинки, дырку в переднем зубе. В прошлое воскресенье выставил к экрану ногу – в тех самых сапожках, что я слала.
– Баба, гляди! Мне как раз!
Обеспечила я внука. Крыша над ним теперь есть, что бы ни случилось. А сына у меня больше нет – он сам вычеркнулся. Права я или нельзя так, ради ребёнка, с родным сыном?
Я не знаю. Зато знаю другое: когда в воскресенье загорается экран и оттуда кричат «баба», я беру трубку с первого гудка. И сплю потом спокойно.
Где твой муж деньги берет? — поинтересовалась мама