– Ты зачем вчера при родне сказала, что Тимка мне не родной? – спросил мой сын Андрей и не стал заходить во двор.
Он остановился у калитки и машину не заглушил. Я вышла к нему как была, в тапках, прямо по мокрой траве.
– Сказала, – ответила я. – При тётке твоей Вале, при куме, при твоей жене. Слово в слово.
– И при нём.
– Он на крыльце стоял с тарелками. Я его увидела, когда уже сказала.
Андрей поднял руку, будто хотел мне что-то показать, и опустил.
– Мам, ты соображаешь, что ты сделала?
– Соображаю.
Тимофею десять лет. Восемь из них он зовёт меня бабой Людой, и восемь лет я про это молчала – при соседях, при своей же сестре, при нём самом. А в субботу не смолчала.
А началось всё в мае, на этих же шести сотках.
Девятого числа приехала моя дочь Оля с мужем Костей и с Полинкой. Живут они в Стрелецком, это сто двадцать километров, и выбираются к нам два-три раза в год: у Кости смены, у Оли садик, где она работает нянечкой. Костя вытащил из багажника велосипед – розовый, с корзинкой на руле. Полине как раз в апреле семь исполнилось.
– Мы его в машине еле уместили, – сказал Костя и потащил велосипед во двор. – Куда ставить-то?
– Люда, под навес его ставь, чтобы не мок, – сказал мой муж Виктор.
В субботу к обеду приехал Андрей с моей невесткой Мариной и с Тимой. Тима сразу убежал к велосипеду, они с Полинкой стали по очереди кататься от калитки до бочки и обратно, и слышно их было на всю улицу.
– Хороший какой, – сказала Марина. – Дорогой, наверное.
– Костя брал, на распродаже, – ответила Оля. – Он ей полгода обещал.
Марина кивнула. Смотрела она при этом не на велосипед, а на меня.
Потом Тима отдал велосипед Полинке и пришёл к деду поливать огурцы. Лейку он таскал сам, полную, и обливал себе штаны.
– Баб Люд, а оладьи будут?
– Будут. Я тесто ещё вчера поставила.
– С яблоками?
– С яблоками.
Он вытер руки о шорты и побежал за второй лейкой. За восемь лет я выучила, что он ест, что не ест и в каком кармане у него всегда лежит камешек.
Потом мы с Олей резали на кухне капусту, и она сунула мне в карман халата конверт.
– Мам, тут тебе на зубы и папе на очки. Не спорь.
– Оль, я тебе сто раз говорила.
– Мам.
Я убрала конверт поглубже и завязала фартук. В дверях кухни стояла Марина с пустой салатницей. Сколько она там стояла, я не знаю.
Сели за стол во дворе, под яблоней. Витя разлил детям компот, Костя рассказывал, как у них на комбинате меняли крышу. И тут Марина поставила локти на стол.
– Полине велосипед, – сказала Марина. – А Тимке на день рождения футболку подарили.
За столом стало тихо.
– Велосипед не наш, Марин, – сказала я. – Костя купил.
– Я не про велосипед. – Марина не отводила взгляда от меня. – Я про конверт, который тебе на кухне передали. Я в дверях стояла.
– Оля нам привозит. Мне на зубы, отцу на очки. Не мы ей.
Марина покивала, как будто это ничего не меняло.
– Оно и понятно. Своим всегда ближе.
Витя встал и пошёл к бочке, будто ему срочно понадобилось смотреть на воду. Он всегда так уходит.
Я вытерла руки о фартук и повернулась к невестке.
– Марин, куртку зимнюю Тиме кто в ноябре покупал?
– Вы.
– Ботинки?
– Вы.
Марина смотрела в стол, на клеёнку.
– Зубы ему в марте кто лечил, три пломбы?
Марина повела плечом.
– Ну вы. Я разве спорю.
– Споришь, – сказала я. – Ты только что при всех сказала, что нашему Тимке ничего не досталось. Он вон на чужом велосипеде катается и не жалуется, а ты жалуешься.
– Мам, – сказал Андрей.
– Погоди. – Я села и подвинула к себе тарелку. – Денег я тебе на него больше передавать не буду, Марин. Что Тиме надо – скажешь Андрею, и поедем покупать вместе. Я и он.
Марина стала складывать салфетку в четыре раза.
– Как хотите. Только я вам за каждую тряпку теперь отчитываться буду?
– Не за каждую. За те, что я покупаю.
Она встала и ушла в дом. Андрей посидел ещё минут пять и пошёл за ней, а Тима с Полинкой всё гоняли по дорожке, и никто им ничего не сказал.
Перед отъездом сын выносил к машине сумки, и я вышла за ним к калитке.
– Мам, ты её не трогай, – сказал Андрей и закинул сумку в багажник. – Она из-за квартиры дёргается.
– Квартира у вас есть.
– Она за Тимку боится, мам. Думает: он не мой по крови, значит, если что – ваши ему не обязаны. Квартира не его, дача не его. Вот она и считает, пока не поздно.
– А ты что думаешь?
Он захлопнул багажник и посмотрел на дом.
– Я думаю, что вы с отцом всё правильно делаете. Только ты ей этого не докажешь.
Уехали они в шестом часу. Витя сидел на фундаменте под баню, курил и стряхивал пепел себе под ноги.
– Не связывайся, – сказал он. – Ей просто обидно.
– За что ей обидно, Вить?
– За всё сразу.
– Вить, а ей обидно, что мы про Тиму знаем?
Витя затушил окурок о край фундамента и бросил в консервную банку.
– И это тоже.
Про Тиму мне сказал сам Андрей, весной семнадцатого, на нашей кухне, перед тем как звать нас знакомиться с Мариной. Сказал прямо: мальчик не мой, я его на себя запишу, только вы никому. Мы с Витей никому и не говорили – ни Оле, ни родне, ни соседям. Восемь лет.
Через месяц, восьмого июня, они приехали к нам в город вдвоём. Без Тимы. Марина зашла в комнату первая, села на диван и положила на колени сумку, как в поликлинике.
– Мы по делу, – сказала она.
Андрей стоял у окна и в разговор сначала не лез.
– Мы кухню хотим менять, – продолжила Марина. – Восемь лет со свадьбы стоит, дверцы висят. Присмотрели, там как раз рассрочка.
– Хорошая кухня? – спросила я.
– Хорошая. Только нам первый платёж нечем закрыть.
Витя пришёл из ванной с полотенцем на плече и остановился в дверях.
– Сколько? – спросил он.
Марина назвала. Витя присвистнул и сел на табуретку.
– Нет у нас таких денег, Марин, – сказала я.
– Так вы возьмите кредит, вам дадут, вы оба с пенсией.
– Пенсию мы получаем, а не берём.
Марина посмотрела на Андрея. Тот отвернулся к окну.
– Андрей, скажи, – сказала она.
– Мам, если можете, – сказал мой сын в стекло.
Я поставила чайник, чтобы чем-то занять руки, и вернулась.
– Слушайте меня оба. Восемь лет назад мы вам на первый взнос за квартиру отдали шестьсот тысяч. Всё, что у нас было на книжке. Мы после этого баню не поставили и в санаторий не съездили ни разу.
– Так это когда было, – сказала Марина.
– В семнадцатом. Ты тогда меня мамой стала звать.
Марина покраснела пятнами, у неё это быстро.
– Я и сейчас зову.
– Зовёшь, – согласилась я. – А в мае при полном столе сказала, что мы своим родным помогаем, а вам нет.
– Так и есть! – Она отодвинула сумку. – Оле вы конверт при мне сунули, я же не слепая. И дачу ей. И велосипед этот.
– Велосипед не наш.
– Дача ваша!
Витя снял полотенце с плеча и положил на стол.
– Марина, – сказал он. – Дача при нас останется, пока мы живы. А там как решим.
– Вот и я про то, – сказала Марина. – Как решите. Своя кровь ближе, чего тут решать.
Вот эти два слова она сказала спокойно, между делом, и Андрей ей ничего не ответил.
Я налила себе чаю и не села.
– Значит, так. На кухню денег не дам. Тиме на осень куртку возьмём, я записала размер. А про кровь ты у мужа своего спроси, кто у нас в семье кому родня.
Марина встала так резко, что сумка упала на пол.
– Андрей, поехали.
Они уехали. Андрей в дверях сказал: «Мам, ну и ты хороша», и больше ничего не добавил.
Тиму перестали привозить сразу. Раньше он бывал у нас каждую субботу, а летом и среди недели забегал: зал, где он борьбой занимается, через двор от нашего подъезда, и после тренировки он всегда заходил поесть. Сумка его с борцовками с мая стоит у меня за дверью, он её оставил, когда в зале закончились занятия.
Мне шестьдесят два, я на пенсии, но три раза в неделю мою полы в аптеке через дом. С этих денег и куртки, и секция.
Первую неделю я думала – у них дела. На второй позвонила Андрею.
– Мам, ну он с Марининой мамой на огороде, – сказал сын. – Не выдумывай.
Через три недели позвонила моя сестра Валя. Она живёт в двух остановках и все новости узнаёт раньше меня.
– Люд, ты сядь, – сказала она. – Мне Нинка с магазина говорит: Марина ваша всем рассказывает, что вы внуку копейки жалеете. Что ты дочери всё несёшь, а мальчику даже на секцию не даёшь.
– За секцию я плачу.
– Так я и говорю. А она говорит – жалеете.
Я положила трубку и села в коридоре на табуретку. Из-за двери торчала лямка Тиминой сумки.
Двенадцатого июля я поехала к ним во двор.
Не в квартиру – во двор. Поднимайся я к Марине, разговор был бы один, а мне нужен был внук. Я села на лавочку у второго подъезда в половине двенадцатого и стала ждать.
Тима вышел через час, с мячом. Увидел меня, встал, потом всё-таки подошёл.
– Привет, баб Люд.
– Привет. Ты чего не заходишь?
Он потыкал мяч ногой.
– Мама сказала, вы заняты.
– Мы не заняты. Садись.
Он сел на самый край лавочки, как чужой. Я достала из сумки пирожки с картошкой, он взял один и держал его в руке, не ел.
– Баб Люд, а можно спросить?
– Спрашивай.
– А правда, что вы мне не родные?
Вот тут у меня в груди что-то повернулось и встало не на своё место.
– Кто тебе сказал?
– Мама. – Тима смотрел на мяч. – Она сказала, Полинке велосипед купили, а мне нет, потому что Полинка родная, а я так. Я вам никто.
Он это выговорил ровно, как урок. Видно было, что говорил про себя не первый раз.
– Тим, посмотри на меня.
Он поднял глаза.
– Ты мой внук. Слышишь? Мой. И никто тебе другого не скажет, никогда.
Он кивнул, откусил наконец пирожок и стал есть быстро, давясь, как всегда ел у меня на кухне.
Я досидела с ним до конца пирожков, отправила его играть и пошла в подъезд.
Марина открыла в халате, с телефоном в руке.
– Ой. А чего не позвонили? Андрея нет, он в рейсе до вечера.
Я вошла и остановилась в прихожей.
– Марин, ты Тиме сказала, что мы ему не родные?
Она положила телефон экраном вниз на тумбочку.
– Я такого не говорила.
– Он мне сейчас на лавочке слово в слово повторил.
– Он не так понял. Я сказала, что бабушка с дедушкой Полинку больше видят, потому что она дочкина. Всё.
– Ты сказала ему: «ты им никто».
– Не говорила я такого! – Марина повысила голос и тут же убавила. – Вы теперь ребёнка против меня настраивать будете?
– Я тебе одно скажу. – Я взялась за ручку двери. – Ещё раз услышу от него такое – поедем к Андрею и разберём при нём. Хочешь при своей матери – можно и при ней.
– Езжайте. Он вам сам скажет, что я права.
– Про что права?
Она молчала.
Я вышла и закрыла дверь сама, тихо, чтобы соседи не выглядывали. Постояла на площадке между этажами, пока внизу не хлопнул подъезд. Руки были холодные, как зимой на остановке. Восемь лет я в этой семье выбирала слова, а сейчас не выбрала ни одного – и ничего не случилось. Дом стоял, лифт гудел, во дворе кричали мальчишки.
Домой я шла пешком через рынок и купила Тиме на осень куртку. Синюю, на вырост.
Вечером я всё-таки позвонила сыну и рассказала про лавочку и про пирожки.
– Мам, ты чего, – сказал Андрей. – Он мог сам это сочинить. Дети знаешь как слышат.
– Он не сочинил. Он мне это ровно сказал, как стих.
– Марина мне ничего такого не говорила.
– Так спроси.
– Спрошу.
Спросил он или нет, я не знаю. Через два дня Марина написала мне в сообщении: «Людмила Ивановна, я вас прошу больше без звонка не приезжать». Куртку они забрали, когда Андрей заезжал к отцу за удлинителем.
Вите двадцать третьего августа исполнилось шестьдесят пять, и справляли мы на даче.
Собрались свои: моя сестра Валя с мужем, кум Николай с женой, соседи по участку, Андрей с Мариной и Тимой, Оля с Костей и Полинкой. Столы вынесли во двор, под яблоню, и составили в один длинный. Витя надел рубашку, которую не надевал с Олиной свадьбы.
Первые часа полтора всё шло как у людей. Кум говорил тост, Валя резала торт, дети бегали к бочке и обратно. Тима с Полинкой опять катались по очереди, только теперь Тима был на голову выше и на велосипеде помещался еле-еле.
Про куртку я узнала за этим же столом.
– Люд, а Тимка-то у вас вырос, – сказала жена кума. – Форму на будущий год покупать надо.
– Куплю.
– Купите, купите, – сказала Марина и подлила себе морса. – Вы у нас щедрые. Вон куртку в июле купили, так она мала в плечах. Мерить надо было брать, а не через голову покупать.
– Она на вырост, – сказала я.
– Она мала.
Валя посмотрела на меня. Я промолчала.
– А чего вы молчите? – Марина обвела стол глазами. – Я же не со зла. Просто у вас в семье одним всё, другим что останется. Оле квартиру помогали?
– Мы с Костей сами, – сказала Оля. – Мам, не отвечай.
– Ага, сами. – Марина усмехнулась. – Конверты я своими глазами видела.
И тут кум, добрая душа, решил разрядить обстановку:
– Да ладно вам, бабы. Дети все одинаковые.
– Не одинаковые, – сказала Марина. – Тимка у них по остаточному принципу. Своя кровь ближе, дело-то житейское.
Она сказала это второй раз за лето, и второй раз мой сын промолчал.
У меня перед глазами встала лавочка у второго подъезда и мальчик с пирожком в руке, который спрашивает, родные мы ему или нет.
Я поставила чашку на стол.
– Про кровь, Марин, давай при всех.
– Давайте.
– Тимофей моему сыну не родной сын. Ты его принесла двухлетним, Андрей записал его на себя в загсе, и я про это восемь лет молчу. Восемь лет он мне внук, и куртки ему покупаю я. А кровью меня попрекаешь ты.
За столом никто не двинулся. Валя сидела с ножом над тортом.
– И конверт, который ты видела, – сказала я, – Оля привезла нам. Мне на зубы, отцу на очки. Она нам возит, а не мы ей.
Марина открыла рот и закрыла.
А потом Валя посмотрела мне за спину, и я обернулась.
На крыльце стоял Тима. В руках у него была стопка чистых тарелок, которую я сама велела ему принести пять минут назад.
Он стоял и смотрел на меня.
– Тим, – сказала я.
Он поставил тарелки на ступеньку, аккуратно, не уронил ни одной, и пошёл в дом.
Марина поднялась из-за стола, качнув лавку, и пошла за ним. Через минуту она вывела его за руку через двор, мимо всех, к калитке. Тима шёл боком и оглядывался на меня.
– Андрей, – сказала Марина от машины. – Мы едем.
Мой сын встал, взял со стола ключи и ничего мне не сказал. Кум наливал себе и Вите, глядя в стол. Соседка по участку начала собирать вилки, хотя вилки собирать было рано.
– Люд, – сказала моя сестра Валя, когда машина уже выехала на дорогу. – Ну ты сказанула.
– Сказала.
– Ей одной сказать надо было. Или Андрею. А ты при куме.
Витя допил и пошёл вешать плёнку обратно на доски, хотя дождя не обещали.
Тарелки со ступеньки я убрала сама. Все восемь, ни одной битой.
Андрей приехал на другой день, в воскресенье. Тот разговор у калитки я уже пересказала. Дальше он был такой.
– Он всю ночь не спал, – сказал Андрей. – Марина с ним до трёх сидела.
– Что она ему сказала?
– Что ты злая. – Андрей всё-таки заглушил мотор. – Мам, ну зачем при куме? Он же завтра по всей родне разнесёт.
– Восемь лет не разносил.
– А теперь узнает.
– Андрюш, – сказала я. – Ты за столом сидел рядом и слышал всё то же, что я. Ты хоть раз рот открыл?
Он молчал долго, до того долго, что я успела замёрзнуть в тапках на мокрой траве.
– Мы пока приезжать не будем, – сказал он. – Я тебе позвоню.
Позвонил он через неделю, спросил, как у отца давление, и положил трубку через две минуты.
В сентябре Валя сказала, что Тиму записали на борьбу в другой зал, к автостанции. Возит его теперь Марина.
В конце сентября я видела его у автостанции. Он шёл с матерью, с новой красной сумкой через плечо. Я остановилась на другой стороне и подняла руку. Тима меня увидел – я точно знаю, что увидел, – и отвернулся к витрине, пока они не прошли.
Телефон я теперь ношу с собой по всей квартире. Андрей звонит раз в две-три недели, говорит про отца, про давление, про машину. Про Тиму не говорит ничего. На Новый год они не приехали, а подарки я передала через Валю, и Валя сказала, что коробки Марина взяла молча.
Всё, что у нас было, мы отдали им, и всё равно вышло мало. Есть люди, которым мало всегда, и я это поздно поняла.
Восемь лет я держала язык за зубами, а не удержала один раз – и внука у меня больше нет. Надо было мне вообще открывать рот?
Сумка с борцовками стоит у меня на шкафу. Я её туда убрала, чтобы не спотыкаться.
— С точки зрения закона, это теперь совместное имущество! — заявил Влад. — Мне всё равно, что до замужества она была оформлена на тебя!