— А я умираю здесь одна. У меня опять с левой стороны колет… В груди.
Если я завтра не проснусь — знайте с отцом, что это вы меня доконали. Своим предательством…
Теплая вода с пеной для посуды скрывала руки почти по локти. Лера с усилием оттирала пригоревшее дно сотейника, ощущая, как ноют мышцы спины после трех часов генеральной уборки.
Зато в квартире отца теперь пахло сосновым освежителем, чистыми полами и полной, благословенной тишиной.
Здесь не было накрахмаленных салфеток и горячих обедов из трех блюд, как у мамы.
Отец просто молча клал на кухонный стол ровную стопку купюр:
«На продукты и порошок, Лер. Если себе что из одежды надо — возьми сверху». И уходил к себе с газетой или планшетом.
Быт полностью лег на её плечи: готовка, стирка, глажка рубашек, закупка бытовой химии.
Физически она уставала так, что к вечеру гудели ноги. Но, боже, как же легко ей дышалось.
Это был самый выгодный обмен в ее жизни — бытовой труд в обмен на сохранную психику.
Телефон на краю столешницы зажужжал, задергался на мокром пластике. На экране высветилось: «Мама».
Лера замерла. В груди привычно, по многолетней рефлекторной привычке, сжался тугой холодный комок. Воздуха мгновенно стало не хватать.
Она вытерла руки полотенцем, сделала медленный вдох, выдох и только на четвертом звонке нажала на зеленую кнопку, включив громкую связь.
— Да, мам, привет.
Из динамика тут же вырвался тяжелый вздох. Смятый, дрожащий, тщательно отрепетированный.
— Лерочка… Ты почему так долго не берешь? Я уже хотела в скорую звонить…
И у меня самой давление с утра двести на сто. Наверное.
Я даже тонометр достать не могу, руки трясутся…
Лера опёрлась сухими ладонями о край раковины. Внутри поднималась привычная волна усталого раздражения, но она заставила себя сохранить максимально ровный, почти бесстрастный тон.
— Посуду мыла, не слышала. Ты таблетку от давления выпила?
— Какую таблетку, Лера?! — в голосе матери мгновенно вспыхнули привычные надрывные нотки, переходящие в звенящую истерику. — Мне дочка нужна, а не таблетки!
Я сижу в этой пустой квартире, как перст! Всю жизнь вам отдала, всё лучшее — вам с отцом!
А вы… вы бросили меня, как ветошь какую-то! За что ты так со мной, Вика?..
«Не Вика, а Лера, — привычно отметила про себя девушка. Мама от избытка чувств даже имя дочери иногда путала, загоняя себя то ли в транс, то ли в экстаз от собственной обиды».
В памяти всплыл день, когда отец собирал свой чемодан. Лере тогда было пятнадцать.
Мама билась на ковре в гостиной, рыдала, задыхалась, выла, что умирает, а отец просто молча застегивал молнию на сумке.
Тогда Лера считала его предателем.
А через пару лет после школы, когда мамины истерики из-за немытой кружки или «не такого» взгляда стали ежедневным адом с вызовом мнимых «неотложек», Лера поняла отца без слов.
Он просто спасал свою жизнь. И она сделала то же самое — собрала вещи и ушла к нему.
— Мам, никто тебя не бросал, — спокойно произнесла Лера, аккуратно расставляя вымытые тарелки в сушилку. — Я звонила тебе позавчера. И в воскресенье мы виделись.
— Позавчера?! — взвизгнула мать, и из динамика донеслись громкие, отчаянные всхлипывания. — Позавчера — это целая вечность!
Ты жила со мной, ты каждый день была рядом! А потом сбежала, непонятно, зачем!
Я же знаю, как ты там мучаешься! Ты же там как прислуга! Отец твой — сухой, черствый ч..рба..н, он из тебя рабыню сделает!
Возвращайся домой, доченька… Я супчик твой любимый сварю. Грибной.
Ну хочешь, я на колени встану?!
Лера зажмурилась. Перед глазами четко встала картина: мама, заломленные руки, красное, отекшее от слез лицо, искусственные драматические паузы после каждого слова…
Как же это было душно. Как же это высасывало все силы, оставляя взамен лишь постоянное чувство, от которого Лера избавилась только полгода назад с помощью психотерапевта. Оплаченного, кстати, столь нелюбимым мамой отцом.
— Мам. Вставать на колени не надо, — твердо сказала Лера. — Мне хорошо с папой. Мне отсюда ближе до института, и у нас всё налажено.
— Налажено у них! — мать перешла на сдавленный, трагический шепот, сквозь который пробивались тяжелые, театральные всхлипы. — А я умираю здесь одна. У меня опять с левой стороны колет… В груди.
Если я завтра не проснусь — знайте с отцом, что это вы меня доконали. Своим предательством…
Раньше после этих слов Лера бросала бы всё, вызывала такси и летела на другой конец города, чтобы потом три часа отпаивать мать валерьянкой и слушать упреки.
Сейчас она просто смотрела на солнечный луч, падающий на чистый кухонный стол.
— Если колет в груди, надо звонить в ноль-три, а не мне, — отрезала Лера. Голос оставался тихим, но в нем появилось железо. — Мам, если ты продолжишь плакать и виноватить меня, я сейчас положу трубку.
На том конце провода образовалась пауза. На секунду рыдания прекратились — мама явно не ожидала такого отпора и переваривала информацию.
— Ты… ты мне угрожаешь? — с изумлением и новой порцией яда переспросила мать. — Собственной матери?
— Я забочусь о своих и твоих нервах. Мы можем поговорить спокойно. Без слез и ультиматумов.
Если ты сейчас не готова — давай я перезвоню завтра.
— Ой, всё! — рябью пронеслось из динамика. Голос матери мгновенно потерял всю «умирающую» слабость, став резким и злым. — Живи как знаешь! Со своим папочкой!
Вспомните еще мать, да поздно будет!
Гудки. Короткие, частые, агрессивные.
Лера медленно выдохнула, опустив плечи. Сердце всё еще колотилось о ребра чуть быстрее обычного, но паники уже не было.
Лишь легкая, светлая грусть от того, что нормального разговора снова не получилось.
Она выключила экран телефона, повернулась к окну и сделала глубокий, полноценный вдох.
В квартире стояла тишина. Чистая, спокойная, принадлежащая только ей.
Жизнь после переезда к отцу постепенно вошла в спокойное, предсказуемое русло, а спустя пару лет Лера встретила Костю — мягкого, надежного вдовца, который один растил двух дочек.
Старшей, Соне, было десять, младшей, Варе — пять.
Лера не пыталась изображать из себя «новую маму», но честно старалась стать для девочек понятным, теплым и, главное, безопасным взрослым.
Без драм, без непредсказуемых вспышек и подколов.
Складывалось всё вполне неплохо.
Пока они жили вчетвером, мамино присутствие удавалось сдерживать редкими телефонными звонками и сухими поздравлениями с праздниками.
Но когда у Леры и Кости родился общий сын, маленький Ванечка, маму будто сорвало с петель.
Она заявилась без уведомления, с коробкой пинеток, украшенной гигантским шелковым бантом, и с порога включила свой привычный, отрепетированный спектакль.
— Лерочка! Я должна увидеть внучка! — запричитала мать с порога, едва не сбив с ног пятилетнюю Варю, любопытно высунувшуюся из коридора.
Лера, держа на руках конверт со спящим малышом, ощутила, как внутри всё моментально сжалось в ледяной комок.
Старый, въевшийся в подкорку страх за собственную психику мгновенно сменился новым, куда более острым чувством — лютым, защитным инстинктом.
Мать наклонилась к младенцу, бросила на него беглый, чисто формальный взгляд.
— Ой, ну копия отец, конечно…
А затем её взгляд упал на девочек. Соня стояла у стены, настороженно прижав к себе младшую сестру.
И тут в глазах матери вспыхнул тот самый знакомый, душный, трагический огонек.
Мать всплеснула руками, лицо её мгновенно сморщилось в мученической гримасе, а из глаз с поразительной, отработанной годами скоростью брызнули слезы.
— Боже мой… — с придыханием запричитала она, падая на пуфик в прихожей и драматично прижимая ладонь к груди. — Бедные вы мои сиротинушки! Горе-то какое, крошки безродные!
Лера онемела от такой наглости.
— Мама, ты что несешь? — тихо, с угрозой проговорила Лера, переглянувшись с опешившим Костей, который как раз вышел из кухни узнать причину нехарактерных для их дома воплей.
Но мать уже вошла в раж, абсолютно не замечая ничего вокруг.
— Живут без мамочки родной! — продолжала вопить она, протягивая дрожащие руки к Соне и Варе, которые синхронно отшатнулись от неё, как от чумы. — Никто-то вас не приголубит, никто слезинку не сотрет!
Каково вам смотреть, как у чужой тетки свой ребёночек родился?! Вы же теперь тут совсем ненужные, заброшенные, бедные малютки!
«Свекровь пригрозила тюрьмой, но не ожидала, что невестка достанет видео с её любовником»