Я подняла с порога отцовскую сумку и вынесла её обратно на площадку, к лифту.
– Танюша, ну куда я на ночь глядя, – сказал он и придержал дверь ногой. За моей спиной, в прихожей, стояла мама и не говорила ни слова.
Последний раз он вот так же стоял и просил – шесть лет назад, у гроба своей матери. Только тогда просил не угол, а верить ему. И я поверила. Дура была.
Баба Тоня, мать моего отца, доживала ту зиму одна. Отец приезжал к ней два раза в год, как на работу: под Новый год с коробкой шоколадных конфет и в её день рождения с тортом, который она не ела из-за сахара. Она этот торт потом отдавала мне, а конфеты соседке, потому что зубов почти не осталось. Всё остальное время у бабы Тони была я. Я возила ей лекарства из аптеки за три остановки, где дешевле. Я мыла у неё окна к Пасхе, стоя на табуретке.
Я сидела у её кровати по ночам, когда она уже не вставала и звала меня, если хотела пить. И герань на балконе поливала тоже я – три горшка: красная, розовая и та, белая, которую баба Тоня называла «моя невеста».
Отца своего я толком и не знала. Родители развелись, когда мне было семь. Он ушёл к Ларисе, у которой уже росла дочка, и растворился в новой семье, как сахар в чае. Один раз забыл забрать меня из музыкальной школы, я сидела на крыльце до темноты, пока баба Тоня не приехала на автобусе. На выпускной он не пришёл – был у Ларисы на даче, шашлыки. Зато звонил на дни рождения. Правда, всегда на день позже, будто у него в календаре стояла не та дата.
А баба Тоня меня любила за двоих. За себя и за него.
В последний месяц она держала меня за руку сухими лёгкими пальцами и повторяла одно и то же.
– Квартира твоя будет, Танюшка. Я так решила. Ты одна ко мне ходишь – тебе и жить. Не этим.
– Бабуль, ты бумагу-то напиши. Съездим к нотариусу, я довезу, – просила я.
– Какие бумаги. Наврут, напутают, чужие люди в моей жизни рыться станут. Я слово сказала – значит, так и есть. А Витьке накажу, он сделает как надо. Сын всё-таки родной.
– Бабуль, ну съездим, я тебя на такси довезу, туда и обратно, за час обернёмся, – не отставала я.
– Танюшка, отстань. – Она сжимала мою руку своей, лёгкой, как птичья лапка. – Я его на свет родила. Он мать не обманет. А обманет – значит, зря я его рожала. Спи, поздно уже.
Витька – это мой отец, Виктор. Она в него верила так же слепо, как я в неё.
Хоронили бабу Тоню в марте, земля ещё стояла мёрзлая. На поминках отец сидел во главе стола рядом с Ларисой, разливал и говорил красиво: какая была мать, как он её любил, как заботился. Про заботу это он хорошо сказал. А я смотрела на его гладкие руки и вспоминала её пальцы у себя в ладони. Лариса за столом почти не ела – всё оглядывала комнату, потолки, стены, будто прикидывала что-то своё. Тогда я не поняла, что именно она прикидывает. Поняла позже.
Когда стали расходиться, я поймала отца в прихожей. Рядом застёгивала пальто тётя Галя, его родная сестра, моя тётка.
– Пап, бабушка при мне говорила, что квартиру мне оставляет. Ты знаешь?
Он не сразу ответил. Поправил шарф, оглянулся на Ларису, которая уже ждала на лестнице.
– Знаю. Мать хотела, чтоб тебе. Я оформлю сперва на себя, я наследник по закону, полгода положено. А после переведём на тебя, всё чин чином. Ты же не думаешь, что я родную дочь обделю?
– Пап, скажи это при тёте Гале, – попросила я. Сама не знаю, почему. Как чувствовала.
– Да ну тебя, ей-богу, как на суде, – поморщился он. – Ну, при Гале. Квартира матери отойдёт Тане. Даю слово. Довольна теперь?
Тётя Галя кивнула, застегнула последнюю пуговицу и вышла. А я осталась стоять с этим его словом, как маленькая с фантиком: вроде что-то дали, а в руках пусто.
Полгода я ждала честно. Наследство раньше полугода и не оформляют – это я знала, у нас соседка так же вступала после матери. Я не звонила, не напоминала, не лезла с бумагами. Думала: сделает. Сын всё-таки родной, как баба Тоня говорила.
Он позвонил сам, когда снег сошёл во второй раз. Позвал не к себе домой – в кафе у автовокзала, будто по деловому вопросу. Заказал два чая, к своему не притронулся, всё мешал и мешал ложкой.
– Тань, ты пойми меня правильно, – начал он. – Кристинке жить негде. Мотается по съёмным с ребёнком, хозяева каждый год цену задирают. А тут квартира целая пустует.
Кристина – это дочка Ларисы. Если по бумагам, сводная мне сестра, хотя виделись мы за всю жизнь раза четыре. У неё был тогда маленький, ещё года не исполнилось.
– Пап, ты слово дал. У гроба. При тёте Гале.
– Мало ли что я у гроба сказал. Я не в себе был, мать только похоронил. – Он отодвинул чашку. – Да и мать, знаешь, тоже наговорить могла. Она ж и завещания не составила. Значит, не так уж и хотела, чтоб тебе. Захотела бы всерьёз – сходила бы да написала.
Вот тут у меня внутри что-то и щёлкнуло. Тихо, без крика, без слёз.
– Она формальностям не верила. Она тебе верила, пап. На слово.
– Ну а живым жить надо, – он развёл руками, будто объяснял очевидное. – Кристинка молодая, ей начинать с нуля. А ты пристроена: при матери, с мужем, с сыном, с крышей над головой. Тебе-то зачем ещё одна квартира? Жадничать некрасиво.
– Я и не прошу, – сказала я. – Я напоминаю, что бабушка хотела.
– Вот заладила. – Он полез во внутренний карман, достал бумажник. – На, хочешь, я тебе на ремонт подкину, на кухню там. По-родственному. Только не начинай мне сцены про волю покойницы, я этого не люблю.
Бумажник он держал в руке и ждал, что я возьму. Я не взяла.
Я не стала спорить. Спорить было не о чем. Он всё решил ещё до этого кафе, до чая, до меня. Позвал только чтоб я услышала приговор из его уст и, может, сказала, что всё понимаю.
Я ничего не сказала. Встала и ушла, оставив свой чай нетронутым, как он свой.
У меня оставался бабушкин ключ. На синей ленточке – она сама так носила, чтоб в кармане не затерялся. На другой день я поехала в её квартиру одна, пока Кристина не въехала. Прошлась по комнатам, где каждый угол знала на ощупь, где каждая половица под ногой скрипела по-своему.
Взяла с этажерки бабушкины фотографии в рамках. Взяла иконку, которой она меня в детстве крестила тайком от родителей. Взяла швейную шкатулку с пуговицами – мы с ней в детстве перебирали их по цветам, целыми вечерами. А с балкона выломала отросток от той самой белой герани, от «невесты», обмотала влажной тряпицей и сунула в пакет.
Ключ на синей ленточке я положила на кухонный стол, на самую середину, под лампу, чтоб сразу увидели. Записки писать не стала. И так всё было понятно. Постояла ещё минуту на пороге, посмотрела на пустую этажерку, на голый балкон без белой герани, и вышла, прикрыв за собой дверь тихо, как из больничной палаты.
Отец позвонил в тот же вечер, злой.
– Ты чего там растащила? Кристина зашла – полки пустые, этажерка голая. Совесть у тебя есть вообще?
– Забрала своё, – сказала я. – Бабушкино. Фотографии да пуговицы. А квартиру забирай, она теперь твоя по закону. Ты же наследник.
И положила трубку первая. Руки не дрожали. Я даже сама удивилась.
Отросток принялся. К осени дал два новых листа, крепких, тёмных. Я держала его на кухонном окне и поливала по средам, как баба Тоня учила: не заливать, а чтоб земля чуть подсыхала между разами.
А той же осенью у отца случился день рождения, круглый, шестьдесят. Мама идти отказалась наотрез. Я пошла одна – ради тёти Гали, ради памяти бабы Тони, сама толком не понимая, ради чего. Собралась вся родня: двоюродные, отцовы приятели, Кристина с мужем. Лариса сидела во главе стола хозяйкой, в новом платье, довольная.
Отец выпил рюмки три, разошёлся и посреди застолья, при всех, вдруг развернулся ко мне через весь стол.
– А вот, полюбуйтесь на дочь родную. Мать моя, бабка её, ещё остыть не успела – а она первым делом в квартиру, полки обчистила, всё повымела подчистую. Из-за квадратных метров с отцом рассобачилась, знать его не желает. Меркантильная выросла. Вся в свою мамашу.
За столом стало тихо. Кто-то закашлялся в салфетку. Кто-то потянулся за хлебом, лишь бы глаза опустить. Двоюродная сестра рядом со мной тихо охнула и тронула меня за рукав, мол, не связывайся. Кристина смотрела в свою тарелку и не поднимала головы. Один раз мне показалось, что она открыла рот, будто хотела что-то сказать, – но муж накрыл её руку своей, и она снова уткнулась в тарелку.
Я встала. И руки, к моему удивлению, были спокойные.
– Баба Тоня перед смертью три раза мне повторила: квартира твоя, Танюшка. И тебе, папа, у гроба сказала: отдашь Тане. Тётя Галя при этом стояла. Спроси у неё сейчас, при всех, раз уж собрал столько народу.
Все головы повернулись к тёте Гале. Она отложила вилку, помолчала, поправила скатерть перед собой и сказала ровно, глядя на брата:
– Было такое, Витя. Ты у гроба обещал. Слово при мне давал. Чего уж теперь.
Отец побагровел, набрал воздуху, хотел перебить – но я не дала.
– Я не полки обчистила. Я взяла её фотографии и иконку, которой она меня крестила. А квартиру ты чужому ребёнку отдал и меня же при родне вором выставил, чтоб самому чистеньким сидеть. Спасибо за праздник, пап. Долго не забуду.
Я взяла сумку и пошла к выходу. Никто меня не удерживал. В спину неслось отцовское «да сядь ты, истеричку не строй», но я уже в прихожей натягивала сапоги, и руки опять не дрожали.
Больше я к нему не ходила. Ни на праздники, ни просто так. Он не звонил – и я не звонила. Тётя Галя иногда набирала, рассказывала про родню, свадьбы да похороны, но про отца я её не расспрашивала, а она сама не лезла. Так и прошли эти годы – ровно, глухо, будто за толстой стеной.
Я почти отпустила. Герань цвела у меня каждое лето, мама приходила по субботам пить чай с вареньем, сын подрастал и уже перегнал меня ростом. Я думала: всё, отболело, зарубцевалось. И, как выяснилось, ошибалась.
Весной мне написала Кристина. В сообщении, ни с того ни с сего, через столько лет молчания. «Таня, здравствуй. Нам с тобой поговорить надо, это важно. Про бабушкину квартиру. Только не бросай сразу трубку, прошу».
Я долго смотрела на экран телефона. Потом всё-таки набрала её номер.
Кристина заговорила сбивчиво, торопясь, будто давно всё это в себе копила и боялась не успеть выложить.
– Таня, я только сейчас узнала, что ты думала, будто квартиру мне отдали. Мне никто ничего не отдавал, слышишь? Он её продал. Быстро, меньше чем через год. А деньги мама себе забрала – они на них дачу купили и машину, потом ремонт затеяли. Я как снимала угол с ребёнком, так и снимаю до сих пор, на окраине.
Я стояла на кухне, у того самого окна, где герань, и не сразу поняла, о чём она.
– Погоди. Он же всем говорил – ради тебя. Тебе, мол, негде, ты с ребёнком.
– Это он так говорил. Всем подряд говорил, и родне, и тебе. А на деле я твоей доли и в глаза не видела. Я-то думала, вы с ним всё по-родственному поделили, а ты просто гордая, потому и не общаешься. Я и не лезла.
– А деньги куда? – только и спросила я.
– А осенью мама от него ушла к другому, всё выгребла, что за эти годы нажили: и дачу переписала, и машину увезла. Мне уже потом, в сердцах, всё и вывалила – и что квартиру твоей бабки продали сразу, и на что пустили. Он меня тобой прикрывал, понимаешь, Тань? Как щитом. Всем говорил – дочке жены помогаю, сироте с дитём, вот какой я добрый. А я и не знала, что ты из-за меня без своего осталась. Дура я была, верила ему. Прости. Правда, прости, я себе места не нахожу.
Вот оно как. Он не Кристине квартиру отдал. Он её продал, а деньги проел с новой женой – дача, машина, ремонт. А чужой девчонкой с младенцем просто закрылся от меня, чтоб я думала, будто дело хорошее, доброе. И меня же при всей родне вором обозвал за бабушкины фотографии.
Я села на табуретку и сидела так, не помню сколько. Не плакала. Внутри было пусто и очень тихо – так же тихо, как в бабушкиной квартире в тот день, когда я оставила ключ на середине стола. Все эти годы я хоть тем себя грела, что квартира ушла ребёнку, малышу, что был в этом какой-никакой смысл. А смысла не было. Было простое воровство, красиво завёрнутое в заботу о сироте.
– Спасибо, что сказала, – выговорила я наконец. – Правда спасибо. Тяжело тебе, наверное, было решиться.
– Я не за спасибо звонила, – всхлипнула она. – Я чтоб ты знала. А то живёшь и думаешь на человека одно, а оно вон как.
Я положила трубку и ещё долго стояла у окна, трогала пальцем герань. Баба Тоня всю жизнь верила, что родной сын мать не обманет. И оказалась неправа даже больше, чем я думала все эти годы. Он не ребёнку помог. Он просто взял её последнее и потратил на себя. А меня выставил жадиной, чтоб самому спать спокойно.
В тот же вечер, часов в девять, в дверь позвонили.
Я в тот вечер сидела не у себя, а у мамы – зашла после разговора с Кристиной, надо было с кем-то побыть. Мы пили чай, я ей всё рассказала. Мой Дима с Мишкой оставались дома, у себя.
В дверь позвонили. Мама пошла открывать. Я услышала, как она охнула тихо и отступила назад, в прихожую, не сказав ни слова.
На пороге стоял мой отец с большой дорожной сумкой. Постаревший, обвисший, в чужой на вид куртке не по размеру, с серым лицом. Лариса ушла, дачу и машину забрала, здоровье, видно, подводило – а идти оказалось некуда.
– Танюша, – увидел он меня за маминой спиной и как-то сразу сник. – Пусти пожить. Ненадолго. Совсем один остался, никому не нужен, хоть под забор ложись.
И сумку эту он через порог перенёс и поставил в прихожей, по-хозяйски, будто и не уходил отсюда тридцать лет назад к другой женщине.
Вот тогда я её и подняла. И вынесла обратно на площадку, к лифту.
– Здесь ты не останешься, – сказала я.
– Дочка, ну куда ж я денусь-то. Я старый, больной, сердце. Ты же не выгонишь родного отца на мороз, на улицу?
– А ты меня не выгнал? – спросила я. – Бабушка тебе слово доверила, последнее своё слово – ты его продал за дачу с машиной. Меня при всей родне вором назвал, чтоб самому в белом остаться. И Кристину под себя подложил, чтоб я поверила, будто дело доброе. Сегодня она мне позвонила, пап. Всё рассказала. И про дачу, и про машину, и про то, что ей самой ни копейки не досталось.
Он открыл рот и закрыл его. Крыть было нечем, и он это знал.
– Так когда это было-то, – выдавил он наконец. – Быльём давно поросло. Я ж отец тебе, родная кровь. Кровь не водица. – Он полез в карман, вытащил облатку таблеток, показал мне на ладони, будто справку. – У меня сердце, Танюша. Врачи говорят, беречься надо, а мне и голову негде преклонить. Неужто дочь родная не приютит старика.
– Отец два раза в год приезжал, с тортом, который бабушка не ела. А с крыльца музыкалки меня баба Тоня забирала, не ты. И на выпускной ты не пришёл. А сейчас ты явился не потому что отец. А потому что тебя все бросили и больше идти некуда. Ту свою семью ты выбирал сам, по своей воле. Вот к ней и иди.
Мама встала со мной рядом, в дверях, плечом к плечу. Она за весь вечер слова не проронила – а тут сказала. Тихо, но так, что он вздрогнул.
– Витя, ты у нас один раз уже пожил. И ушёл. Хватит с нас. Предательство, оно, знаешь, обратно не отыгрывается. Не такая это карта.
И я закрыла дверь.
Он ещё постоял там, за дверью – я слышала через глазок, как он топчется, как тяжело дышит, как поднял наконец сумку с полу. Потом вызвал лифт и уехал вниз.
В квартире стало тихо. Мама ушла на кухню и загремела чайником, будто ничего и не случилось. А я стояла в прихожей, привалившись к косяку, и чувствовала, как из меня выходит то, что держало все эти шесть лет. Не радость, нет. Просто отпустило – как больной зуб, который наконец-то вырвали, и ещё саднит, а уже легче.
Прошло два месяца. Отец живёт теперь у тёти Гали, в её однушке, спит на раскладушке на кухне. Тётя Галя мне звонила пару раз: сперва жалела его, охала, а потом реже и суше – он и там уже всех допёк. По родне пошёл слух, что Танька выгнала на мороз больного старика-отца, а сама с квартирой, с мужем, с сыном сидит – совести нет.
Он мне больше не звонил и не звонит. Не извинился ни разу – ни за квартиру, ни за «меркантильную», ни за то слово у гроба, которое так легко продал. Мама говорит: и не жди, не в его это породе. Кристина иногда пишет, шлёт фотографии сына, зовёт в гости на выходные. Мы с ней вроде как нашли друг друга – две дуры, которых он одним и тем же прикрыл, как одеялом. Странно оно вышло: чужую по бумагам девчонку он мне почти в сёстры сделал, а сам стал совсем чужим.
А герань на моём окне этой зимой снова зацвела. Белая. «Невеста». Отросток той самой, бабушкиной, с балкона.
— Ну а теперь мой главный подарок! — невестка достала белый конверт на юбилее у свекрови