– Оль, придержи дверь, – сказал мой муж Володя и полез из машины с коробкой рассады.
Я взялась за ручку. От лавочки у подъезда к нам поднялся мужчина в сером пиджаке, с дорожной сумкой через плечо.
– Ольга? Сомова Ольга Николаевна? – спросил он.
– Я. А вы кто?
– Гуров Николай Иванович. – Он перехватил сумку. – Я твой отец.
Володя встал с коробкой посреди дорожки. Наш старший, Пашка, ему четырнадцать, опустил пакеты на асфальт и посмотрел на меня.
– У меня отца нет, – сказала я. – В свидетельстве прочерк.
– Знаю, что прочерк. Я про тебя узнал в марте этого года. Раньше не знал, что ты на свете есть.
Младшая, Даша, ей восемь, висела на перилах крыльца и слушала.
– Паш, забери сестру домой, – сказала я. И повернулась к нему. – Мне на смену к двум. Я на кассе в магазине работаю, на Первомайской. Извините.
– Оль, – сказал Володя.
– Разбирай рассаду. Помидоры в тень поставь, они с утра на солнце стояли.
Я села обратно в машину и уехала. В зеркало я видела, как муж поставил коробку на бордюр и что-то говорит этому человеку, а тот кивает.
На смене я дважды сбила чек. Таня, сменщица, спросила, не заболела ли я.
– Приехал один, – сказала я. – Говорит, отец. Я уехала.
Танька сложила ленту:
– Оль, а если правда отец?
– Танюш, мне сорок лет.
Домой я вернулась в начале одиннадцатого. Он сидел у нас на кухне, на Володином месте, и пил чай из большой синей кружки. Дети были у себя, дверь в комнату закрыта.
– Он с семи утра на ногах, – сказал Володя. – Семь часов поездом ехал, а обратный только завтра вечером.
– И ты его в дом привёл.
– Оля, он сидел на лавке у подъезда с половины двенадцатого.
Я сняла куртку и осталась в проходе. Он поднялся из-за стола и остался стоять, держась за спинку стула. Руки у него были рабочие, с чёрными трещинами у ногтей.
– Ты на неё похожа, – сказал он. – На Валю. Особенно когда молчишь.
– Валентина Ивановна Сомова, – сказала я. – Тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, село Липовка. Умерла, когда мне было три. Это всё, что про неё написано в моём личном деле. Дальше интернат в Никольском, до восемнадцати лет.
– Я знаю, что интернат. Мне сказали.
– Кто сказал? – спросила я.
– Валина двоюродная сестра, тётка Нина. Мы в марте на похоронах виделись, у нас в Липовке сосед умер. Я про Валю спросил, а она на меня посмотрела и говорит: у тебя дочь, Коля. Сорок лет как дочь.
– А адрес мой откуда?
– Соседкин внук в интернете нашёл. Ты диван продавала, там улица была и телефон. Звонить я не стал, побоялся, что трубку бросишь.
Володя достал из шкафа третью кружку и поставил передо мной. Я её не взяла.
– Николай Иванович, – сказала я. – Вы чай допили?
– Оль, – сказал Володя.
– Допили. Тогда идите. Мне утром детей кормить, а вечером опять на смену.
Он не стал спорить. Надел пиджак, взял сумку и у двери достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо тетрадный лист. Положил на тумбочку.
– Тут номер мой. Я в гостинице у автовокзала, до завтра. – Он помолчал. – У меня фотография её есть. Одна всего. Хочешь – принесу.
– Не надо.
Дверь за ним закрылась.
Ночью муж лежал и смотрел в потолок. Потом сказал:
– Ты хоть фотографию возьми. Тебе сорок лет, а ты не знаешь, какая она была.
Он пришёл в воскресенье, в десятом часу утра. Я открыла, потому что подумала, что это соседка за солью.
– На пять минут, – сказал он и поставил на пол пакет с пряниками. – Детям.
Я пустила его на кухню. Володя увёл Пашку с Дашей во двор, к гаражам, чинить велосипед, и мы остались вдвоём.
Он достал из кармана конверт и выложил на клеёнку две фотографии.
На первой стояла девушка у автобуса, в платке, с сумкой в руках. Худая, скулы широкие, губы поджаты, как будто её сфотографировали против воли.
– Это Валя, – сказал он. – Восемьдесят четвёртый год, лето. Я её на автостанции снимал.
Я взяла карточку в руки и держала. Мне сорок лет, и это было первое лицо моей матери, которое я видела.
– А вторая?
– А вторая наша, домашняя. Крыльцо, мать, сестра Люба, я.
На второй сидела на ступеньках пожилая женщина в тёмном платье, рядом стояла девчонка лет тринадцати, а сзади – он, молодой, в белой рубашке.
– Рассказывайте, – сказала я и положила обе карточки на стол.
Он рассказал.
Осенью восемьдесят четвёртого его забрали в армию. Валя тогда работала в Липовке на ферме, ездила к нему в город на выходные, а он к ней на мотоцикле, двадцать километров по грейдеру. Номер части он ей оставить не успел – проводы были в спешке, повестка пришла за три дня.
– Она приходила к нам домой, – сказал он. – Адрес спрашивала. Мать ей адреса не дала.
– Почему?
– Мать потом сказала, что Валя из семьи, где все пьют. Отец у неё и правда замёрз пьяный на дороге. Мать всю жизнь боялась, что я пойду по той же дорожке.
– А письма?
– Писем я от неё не получил ни одного. – Он смотрел в клеёнку. – Мать говорила: ходит, спрашивает, я ей сказала, чтоб не ходила.
– И вы вернулись.
– В ноябре восемьдесят шестого. Спросил про Валю. Мать сказала: уехала на север, вышла замуж, ребёнок у неё. Я и поверил.
Я налила ему чаю, потому что руки надо было куда-то деть.
– Николай Иванович. От вашего дома до Липовки двадцать километров. Автобус два раза в день, я расписание с детства знаю. Съездить не могли?
Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Впервые за весь разговор.
– Не съездил, – сказал он. – Обиделся и не съездил. Мне двадцать один был, я гордый ходил.
– Ну вот.
– Оль, я не оправдываюсь. Я тебе рассказываю, как было.
– А дальше?
– А дальше женился, через два года, в Тольятти. Десять лет там прожил, детей не нажил, развёлся. Вернулся к матери, она одна осталась. Теперь на пилораме, сутки через двое.
– А в интернате как? – спросил он.
– Нормально. Не голодали.
– Ты хоть что-нибудь оттуда помнишь хорошее?
Я подумала.
– Пальто помню. Мне один раз привезли пальто, зелёное, в клетку, с капюшоном. Мне воспитательница сказала: от родни. Я в нём три года ходила и всем говорила, что у меня родня есть, просто далеко.
Он смотрел на меня и не двигался.
– У Вали родни не было, – сказал он. – Кроме тётки Нины, а она сама с двумя малыми сидела.
– Значит, ошиблись. Может, гуманитарная помощь была.
– Отчество у меня, между прочим, Николаевна, – сказала я. – Мать записала. Прочерк в графе отец, а отчество ваше.
Он поставил кружку на стол и вышел на балкон. Стоял там минут пять. Я не пошла за ним.
Уехал он вечерним поездом. Фотографии оставил обе, я их не отдала и поставила на подоконник.
Позвонила она в тот же вечер, с незнакомого номера.
– Ольга? – сказал женский голос, сухой и внятный. – Это Зоя Петровна Гурова, мать Николая.
Я села на табуретку в прихожей.
– Слушаю вас.
– Он вам ничего не должен. Ни копейки. Квартира записана на дочь мою, на Любу, и давно.
– Откуда у вас мой номер?
– Оттуда же, откуда сын ваш адрес взял, – сказала она. – Соседкин внук поискал.
– Я его к себе не звала.
– Все так говорят. – Она перевела дух. – Он из-за девчонки этой чуть себе жизнь не сломал, и второй раз я на это смотреть не буду.
– Из-за какой девчонки?
Пауза была короткая, но я её услышала.
– Из-за матери вашей.
– Матери моей было девятнадцать. Девчонкой у нас в семье называют ребёнка. Вы сейчас про кого сказали?
– Про Валентину. Всего хорошего.
Она положила трубку. Я осталась сидеть с телефоном в руке.
В следующую субботу, когда Володя с детьми ушёл на секцию, ко мне приехала сестра Николая Ивановича.
– Гурова Любовь Ивановна, – сказала женщина на площадке. – Сестра Николая. Ваша, получается, тётка.
Ей было под шестьдесят: плащ, стрижка под мальчика, пакет в руке. Я узнала её по крыльцу с той карточки, только там ей было тринадцать.
Она села на край стула, пакет держала на коленях.
– Я звонить не стала. Такое по телефону не говорят. – Она посмотрела на меня в упор. – Я к вам с просьбой. Не зовите его больше.
– Я его не звала, – сказала я. – Он сам нашёл и приехал.
– Он неделю ходит по дому и молчит, а вчера сказал матери, что поедет к вам ещё раз.
– Это он вам сказал или мать?
– А какая разница. – Люба поправила пакет. – Ольга, поймите. Матери восемьдесят четыре года. Она без него не встанет, у неё ноги. У меня работа и внуки. И тут вы.
– Что я?
– Ничего. Только квартира на мне, чтоб потом разговоров не было.
Я встала, взяла с подоконника вторую карточку и положила перед ней.
– Люба. Кто эта женщина на ступеньках?
– Мать наша, Зоя Петровна. Это восемьдесят третий, дом на Полевой.
– Она приезжала ко мне в интернат.
Люба посмотрела на карточку, потом на меня.
– Чего?
– Летом, в девяносто втором. Мне было семь. Приехала женщина, сидела с директором в кабинете, а нас, малышей, во дворе построили. Она вышла, постояла, посмотрела на меня и уехала. А через неделю мне выдали пальто, зелёное, в клетку. Сказали: от родни.
– Один раз всего, – сказала Люба. – Один раз она туда ездила.
– Значит, ездила, – сказала я.
– Ей тогда пятьдесят с небольшим было, и отца нашего уже не было. Куда ей было ребёнка брать.
– А брату она что сказала, когда он из армии вернулся?
Люба смотрела в пакет.
– Что Валентина на север уехала.
– И вы молчали, – сказала я.
– Я тогда в десятом классе была. Мне мать сказала, что так лучше для Коли, я и поверила. – Она встала. – Я к вам не ругаться приехала.
– А зачем?
– Забрать его обратно. Пока он ещё дома.
Я открыла дверь.
– Передайте матери, что пальто это я до пятого класса носила. И всем в интернате говорила, что у меня родня есть, просто далеко живёт.
Пакет она унесла с собой, так и не поставив на стол. На площадке обернулась:
– Жестокая вы женщина.
– Возможно.
Я закрыла дверь. В девяносто втором мне весь вечер казалось, что за мной приехали. Я даже сложила вещи под подушку, чтоб быстро собраться. Утром никто не приехал, и я решила, что плохо себя вела во дворе.
Я достала из ящика тумбочки тетрадный лист с номером и набрала сама, первая.
– Оля? – Голос у него сел.
– Николай Иванович, у вашей матери есть альбом с фотографиями?
– Есть. Она всё хранит, у неё в комоде.
– Посмотрите там не только карточки. Бумаги посмотрите.
Он помолчал.
– Хорошо. Посмотрю.
Он приехал через две недели, в субботу седьмого июня, дневным поездом. Володя встретил его на вокзале и привёз к нам. Дети были дома: Пашка сидел в комнате с телефоном, Даша красила во дворе руль своего велосипеда.
Николай Иванович выложил на стол конверт из плотной коричневой бумаги, с мягкими обтёртыми уголками.
– Нашёл, – сказал он. – В комоде, под альбомом. Люба её на капельницы возила, я один дома остался.
– Что это?
– Письма. Ты садись.
Я села.
Писем было шесть. Пять от Вали, все на один адрес: город, улица Полевая, дом четыре, Гурову Николаю Ивановичу. Первое было от марта восемьдесят пятого. Она писала, что номера части не знает и просит мать переслать письмо, а на ферме её перевели в дневную смену. И одна строчка в конце: «Коля, ты не думай ничего плохого, я жду».
Конверты были вскрыты. Все пять.
– Она их читала, – сказала я.
– Читала. И оставила.
Шестое письмо было не от неё. Тётка Нина писала в июле восемьдесят восьмого, коротко и без обращения: Валентина умерла, слегла весной и не встала, девочку из Липовки забирают, если возьмёте, надо ехать в район, там скажут куда.
Я положила листок на клеёнку и придавила ладонью, чтоб не сворачивался.
– Николай Иванович. Вы у неё спросили?
– Спросил. – Он смотрел в окно. – Она сказала: я тебе жизнь спасла.
– И всё?
– И всё. Ещё сказала, что я неблагодарный.
Я подвинула к нему телефон.
– Наберите её. Сейчас, при мне. И громкую связь включите.
– Оль.
– Наберите. Мне сорок лет, и я ни разу в жизни не спросила у своей родни ничего. Один раз спрошу.
Он посмотрел на конверт, взял телефон и набрал.
Она ответила после третьего гудка.
– Коля? Ты когда домой?
– Мам, ты на громкой. Я у Ольги.
Стало тихо. Во дворе Даша гремела велосипедом.
– Зоя Петровна, – сказала я. – Письма у меня на столе лежат. Шесть штук. Пять маминых и одно от тётки Нины, где написано, что меня забирают.
– Ну и что вы хотите услышать? – Голос у неё был ровный, как в первый раз. – Что я плохая? Хорошо, я плохая.
– Я хочу услышать, зачем.
– Потому что она его тянула вниз. Отец у неё замёрз пьяный на дороге, мать её на ферме за флягу спирта работала. Я сына поднимала одна, у меня двое на руках было. И я не собиралась отдавать его в эту семью.
– А меня в детский дом отдать вы собирались?
– Я вас туда не отдавала. Вас туда государство определило.
Пашка вышел из комнаты и встал в дверях кухни. Я его не отправила.
– Вы ко мне приезжали, – сказала я. – В девяносто втором.
– Приезжала, – сказала она без паузы. – Посмотрела и уехала. И правильно сделала. Мне был пятьдесят один год, у Любы первый родился, а вы там были сыты и обуты. Пальто вам тогда хорошее было, зелёное. Другим таких не давали.
Я смотрела на трубку.
– Пальто, значит, вы привезли.
– Я, – сказала она. – Могла и не привозить.
Николай Иванович потянулся к телефону, но я его остановила рукой.
– Зоя Петровна. Я это пальто три года носила и всем говорила, что у меня родня есть. А родня в это время жила в тридцати километрах и знала, где я.
– Вы мне сына не троньте, – сказала она. – Он у меня один. Вам сорок лет, вы взрослая женщина, у вас муж и дети. А я одна.
– Вы не одна. Вы с ним.
Я нажала отбой сама и положила телефон на стол экраном вниз.
Пашка ушёл к себе, не спросив ничего. Николай Иванович сидел, не двигаясь, и держал пустую кружку двумя руками.
– Поезд у вас завтра? – спросила я.
– В семь вечера.
– Я вас провожу.
На вокзал мы поехали вдвоём, Володя с детьми остался дома. Я взяла ему в дорогу хлеба и варёных яиц, отдала пакет уже на перроне: в машине разговора не вышло.
– Спасибо, – сказал он. – Оль, я тебя ни о чём не прошу. Я приезжать буду, если пустишь.
– Пущу. – Я поставила пакет ему на сумку. – Только с условием.
– Говори.
– Пока вы живёте в её доме, ко мне не приезжайте. Ни к нам в квартиру, ни во двор. Хотите ко мне – съезжайте от неё.
Он поставил сумку на асфальт.
– Ей восемьдесят четыре года.
– А мне было три, когда мою мать похоронили, и семь, когда ваша мать посмотрела на меня во дворе и уехала. Я знаю, сколько ей лет.
– Оля, она мне мать.
– А я вам дочь. Выбирайте.
Он молчал и смотрел мимо меня, на вокзальные часы.
– И ещё, – сказала я. – Скажете ей это сами. Сейчас, отсюда, при мне.
– Зачем при тебе?
– Потому что за сорок лет в этой семье никто ни разу ничего не сказал вслух. Я хочу услышать один раз.
Он долго стоял и смотрел на рельсы. Потом достал телефон и набрал.
– Мам, это я. – Он послушал. – Мам, я в сентябре перееду. Сниму тут комнату, работа есть, я узнавал.
Я стояла в двух шагах и слышала её голос из трубки, тонкий и звонкий, совсем не такой, каким она говорила со мной.
– Ты у меня один, Коля.
– Я знаю, мам, – сказал он.
– Тогда и не приезжай больше. Ни на Новый год, никогда.
Он опустил телефон и не сразу его убрал.
Поезд подали за десять минут. Он поднялся в тамбур, поставил сумку и остался стоять в дверях, держась за поручень.
– Оля, – сказал он. – Ты прости, что я в Липовку тогда не съездил.
– Поезжайте.
Поезд ушёл в семь пятнадцать. На перроне остались две тётки с ведром вишни. Я села на лавку и просидела там, пока не замёрзли руки, хотя июнь был тёплый. Сорок лет я ни у кого ничего не спрашивала, потому что спрашивать было не у кого. За три недели я спросила всё.
Через два дня позвонила Люба.
– Довольны? – сказала она. – Мать с воскресенья с кровати не встаёт. Лежит лицом к стене и не ест.
– Люба, я к ней не приезжала и не звонила.
– Вы его у неё забрали. – Она заплакала, и голос у неё сделался как у девчонки. – Он мне сегодня сказал, что вещи собирает. Он у неё двадцать семь лет прожил.
– А я сорок лет без него прожила.
– Вы такая же, как она, – сказала Люба. – Один в один.
Это была единственная фраза за всё лето, на которую мне нечего было ответить.
Переехал он в середине сентября. Снял комнату на Заречной, у Володиного напарника по автобазе, и туда же устроился сторожем, сутки через трое. Из вещей привёз сумку и чайник.
По воскресеньям он приходит к нам обедать. Даше подтянул тормоза на велосипеде и приделал на руль звонок, она зовёт его дедом Колей и рассказывает про школу без остановки. Пашка здоровается, говорит «дядь Коль» и уходит к себе. В ноябре я спросила сына, чего он не выходит, а он пожал плечами:
– Мам, я его не знаю. Ты вон тоже сорок лет не знала.
В конце ноября позвонила Люба и сказала, что мать совсем слегла и зовёт Колю. Он уехал на неделю. Вернулся седьмого декабря, поставил сумку в прихожей и сказал только, что мать разговаривает с ним про огород и ни разу ни о чём не спросила.
Я не поехала с ним. И фотографий детей не передала, хотя Володя сказал: отправь, тебе не убудет.
Через Любу она прислала мне пуховый платок, новый, в целлофане. Я его не взяла: платок так и лежит у него в комнате на стуле.
Может, надо было промолчать про её дом и брать что дают, пока живая.
Отца я к себе пустила, а его мать нет, ей восемьдесят четыре. Перегнула я или права была?
А шесть писем лежат у меня в коробке из-под ботинок, на антресоли. Я прочитала одно, первое. Остальные пять лежат, как лежали.
– Нет, Стасик, тебе жена не нужна – у тебя мама есть, – сказала Катя