Евгения Андреевна сидела в кресле у окна и смотрела на двор. Февраль был серым и промозглым, таким же, как и последние зимы в её жизни. Внизу суетились люди – молодые мамы с колясками, подростки в наушниках, спешащие кто куда. А ей некуда было спешить.
Она жила одна уже больше года. Полтора, если быть точной. В тот день, когда Алексея Петровича увезли в больницу с инсультом, она ещё не понимала, что всё изменится. Тогда врачи сказали: «Мы сделаем всё, что в наших силах». А через неделю раздался звонок. «Соболезнуем».
Женя тогда не плакала. Просто села в кресло и долго смотрела в одну точку. Всё было, как во сне: похороны, слова соседей, дежурное «держитесь». Люди уходили, оставляя после себя пустоту и несмытые чайные кружки на столе.
Теперь в квартире было тихо. Слишком тихо.
На кухонном столе лежали два куска черствого хлеба. Евгения Андреевна провела пальцами по крошкам и собрала их в ладонь. Есть не хотелось.
— Ну что, баб Жень, как оно? — крикнула с балкона соседка, толстая Марина из третьей квартиры.
Евгения Андреевна кивнула и изобразила что-то похожее на улыбку.
— Держишься?
— Держусь, — ответила она и закрыла окно.
Держаться. Это слово она слышала слишком часто, но уже не знала, ради чего.
Раньше было по-другому. Она вставала по утрам, готовила завтрак, жаловалась на новости, потом Алексей Петрович шутил что-то про «свою старушку», и день тек как всегда. Теперь утро начиналось с того, что она сидела на краю кровати и думала: «А зачем?»
Однажды пыталась заполнить пустоту – завела канарейку. Назвала Рыжиком. Говорила ему: «Ты у меня самый красивый». Но в январе птица замерзла. Она нашла его в клетке и похоронила в снегу под балконом.
После этого стало ещё хуже.
Она пыталась читать. Но буквы расплывались. Телевизор был включён целыми днями, но только для шума. Разговоров ни с кем не было, кроме редких звонков племянницы – дежурных и пустых.
Однажды Евгения Андреевна решила выбраться в парк. Ей казалось, что если она увидит людей, то станет легче.
Она долго шла, опираясь на палку, передвигая ноги по обледеневшим дорожкам. В парке было шумно – дети катались с горок, кто-то кормил голубей.
Она остановилась у лавки. Её внимание привлекли двое – мужчина лет сорока с женщиной помоложе. Они смеялись. Он обнимал её за плечи, а она прижималась к нему, трепетная, счастливая.
Евгения Андреевна смотрела на них и вспоминала, как когда-то Алексей Петрович держал её за руку точно так же. Как он, будучи совсем молодым, подбрасывал её перчатки в воздух, смеялся, когда она сердилась, а потом целовал.
Где всё это теперь?
Она вдруг почувствовала страшную, нестерпимую боль в груди. Не физическую – другую, тяжелее. Ей хотелось разрыдаться, но она сжала губы. Что-то внутри сжалось, оборвалось, стало чужим.
Она поспешно встала и пошла домой.
Путь казался долгим. В голове крутились странные мысли – о том, сколько ещё таких зим будет впереди, сколько утренней тишины, сколько чашек невыпитого чая, сколько ночей, когда не уснуть.
Вернувшись, Евгения Андреевна сняла пальто, прошла в комнату и села в кресло.
Старый дом дышал вместе с ней. За окном гудел ветер.
Она смотрела на дверной проём.
Когда-то Алексей Петрович входил в эту дверь. Сейчас — никто.
Она сидела так долго. Всё дольше и дольше.
Пока не стало совсем темно.
Вернулся за наследством