– Мам, а можно мы с девочками в субботу у нас посидим? – Ксюша возникла в дверях кухни, прижимая к груди планшет с каким-то ярким приложением. – Папа с бабушкой как раз на дачу уедут, квартира будет свободна.
Я оторвалась от ноутбука, где домучивала квартальный отчёт, и потёрла переносицу. Глаза устали, спина затекла. Последние два месяца я жила в режиме «работа – дом – работа», и это была не метафора, а расписание.
– А почему ты спрашиваешь у меня, а не у отца? – удивилась я. – Если он уезжает, то и решать должен он.
Ксюша закатила глаза — этот жест она отточила до совершенства, когда ей стукнуло четырнадцать. Сейчас ей было девятнадцать, и жест работал безотказно.
– Потому что папа сказал: «Спроси у матери, она у нас хозяйка и главный спонсор».
Я почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло. Не в первый раз за последние полгода. Игорь научился вворачивать это слово — «спонсор» — с особой, ленивой интонацией, будто хвалил и оскорблял одновременно.
– Я не спонсор, Ксюш. Я твоя мать. И я не против, чтобы девочки пришли. Только чтобы к десяти вечера все разошлись. Мне в воскресенье с утра в клинику, у меня два сложных пациента.
– В воскресенье? – Ксюша скривилась. – Мам, ну ты же обещала, что в это воскресенье мы поедем выбирать мне тумбочку в прихожую. Или ты забыла?
Я не забыла. Я просто надеялась, что она тоже помнит, что в прошлое воскресенье мы не поехали, потому что она проспала до двух, а потом уехала с подругами в торговый центр.
– Поедем в следующее. Или после моей смены, часам к шести. Успеем.
– В следующее у меня экзамен. А после шести «Мебельград» уже закрывается. Мам!
Она произнесла это так, будто я лично срываю её свадьбу, а не выбор тумбочки. Я вздохнула. Отчёт мигал на экране, цифры расплывались перед глазами.
– Ладно. В субботу вечером, когда подруги уйдут. Или в воскресенье утром перед работой, если встанешь пораньше.
– Утром я не встану, – буркнула Ксюша. – Ты же знаешь, я не жаворонок.
– Тогда в субботу.
Она кивнула, но по лицу было видно, что осталась недовольна. Ей хотелось, чтобы всё было по её сценарию: я отменяю работу, везу её в магазин, покупаю тумбочку, а потом даю денег на пиццу. И чтобы папа в этот момент не стоял над душой со своими дурацкими шутками.
Игорь вошёл на кухню, когда Ксюша уже выскользнула в коридор. Он был в спортивных штанах и растянутой футболке, с телефоном в руке. Остановился у холодильника, открыл, заглянул внутрь.
– Молока нет, – сообщил он.
– Я куплю завтра.
– А что, сегодня никак? Я хотел кашу с утра.
Я посмотрела на его спину. Широкая, сутулая, знакомая до последней родинки. Двадцать четыре года вместе. Из них последние пять он всё чаще разговаривал со мной так, будто я не жена, а нерадивая домработница.
– Игорь, я работаю с восьми до восьми. Магазин через дорогу. Если тебе нужно молоко — сходи.
Он обернулся. На лице — выражение оскорблённой добродетели.
– Я, между прочим, весь день тоже не в игрушки играл. И завтра у меня отчёт перед начальством. Я не могу бегать по магазинам.
– А я, значит, могу.
– Ты женщина. У тебя это как-то естественнее получается.
Я закрыла ноутбук и встала. Хотелось сказать многое. О том, что «естественнее» у меня получается только потому, что я привыкла тащить всё на себе. О том, что его отчёт перед начальством — это не повод считать мою работу менее важной. О том, что я устала.
Но за спиной уже снова возникла Ксюша. Она переводила взгляд с меня на отца, и в глазах у неё плескалась тревога. Она ненавидела ссоры. Особенно те, где виноватым мог оказаться кто-то из нас.
– Ладно, – сказала я тихо. – Молоко куплю утром. По дороге на работу.
Игорь удовлетворённо кивнул и вышел. Ксюша выдохнула. Я стояла у стола и смотрела в тёмное окно, за которым шумел вечерний двор.
Тогда я ещё не знала, что это молоко станет последней каплей.
История эта началась не вчера. Она тянулась годами, как застарелая простуда, которую не долечили и которая возвращалась каждый раз, стоило только промочить ноги.
Я познакомилась с Игорем, когда мне было двадцать шесть. Он работал менеджером в строительной компании, я — медсестрой в городской больнице. Он был весёлый, обаятельный, с ямочками на щеках и умением рассказывать анекдоты так, что смеялась даже самая хмурая смена. Я влюбилась сразу, как влюбляются девочки из провинции, приехавшие покорять большой город.
Моя семья жила в посёлке под Рязанью. Мама — учительница начальных классов, папа — тракторист. Денег было ровно столько, чтобы хватало на еду, одежду и раз в год — на поездку к морю. Я рано поняла: если я хочу чего-то добиться, мне нужно работать вдвое больше других. Поступила в медучилище, потом — на вечернее отделение института. Дежурила по ночам, подрабатывала сиделкой, копила на съёмное жильё.
Когда встретила Игоря, у меня уже была однокомнатная квартира на окраине. Маленькая, убитая, с обоями времён перестройки и вечно текущим смесителем. Но она была моя. Купленная на мои деньги, без чьей-либо помощи. Я гордилась ею так, как не гордилась ничем в жизни.
Семья Игоря была другой. Его мать, Светлана Ивановна, всю жизнь проработала в РОНО. Отец — инженером на заводе. Они жили в трёшке с высокими потолками и стенами, заставленными коврами. В их доме всегда пахло котлетами и уверенностью. Уверенностью в том, что мир делится на «мы» и «они». И «мы» — это всегда лучше.
Свекровь с первого дня дала мне понять, что я — не из «мы». Она никогда не говорила этого прямо. Но в её улыбке, когда она смотрела на мою простую одежду, в её вопросах «а у вас в Рязани так принято?», в её вздохах, когда я не знала, чем отличается антрекот от эскалопа, — во всём этом сквозило: «Ты нам не ровня».
Игорь её оправдывал. «Мама просто переживает, — говорил он. — Она хочет, чтобы у нас всё было хорошо». Я верила. Молодая, влюблённая, глупая.
Когда родилась Ксюша, я уже работала в частной клинике. Игорь к тому времени сменил три работы и остановился на менеджере по продажам в автомобильном салоне. Денег хватало, но не на всё. Я взяла дополнительные смены, потом — вторую работу. Потом — третью. Я не жаловалась. Я строила семью.
Свекровь называла мой график «материнским безразличием». Когда Ксюша болела, Светлана Ивановна приезжала и сидела с ней, но каждый раз — с таким лицом, будто я сбежала на вечеринку, а не на суточное дежурство. Игорь молчал. Он вообще не любил конфликтов, особенно с матерью. Ему было проще не вмешиваться, а потом, вечером, говорить мне: «Ну ты же понимаешь, она старой закалки, не обращай внимания».
Я не обращала. Двадцать лет не обращала. Улыбалась, кивала, помогала деньгами, когда у его родителей ломался холодильник или нужен был новый телефон. Покупала подарки на все праздники, возила продукты, когда Светлана Ивановна болела. Давала деньги на ремонт их дачи. Давала деньги на лечение отца Игоря. Давала, потому что считала: мы — семья. А в семье помогают.
Помощь воспринималась как должное. Благодарности не было. Был только лёгкий кивок и слова: «Ну наконец-то».
Со временем я заметила, что всё, чего я добиваюсь, вызывает у его родни не радость, а какое-то странное, глухое раздражение. Когда я купила машину, Светлана Ивановна сказала: «Зачем тебе иномарка? Наши ничем не хуже». Когда я сделала в квартире ремонт и поменяла мебель, она поджала губы и процедила: «Не слишком ли дорого? Наверное, у вас лишние деньги водятся». Когда я открыла собственный массажный кабинет, она и вовсе перестала комментировать. Просто смотрела на меня так, будто я украла что-то у её семьи.
Я не хвасталась. Я вообще редко рассказывала о своих успехах. Но они были видны. По тому, как я одевалась. По тому, куда мы ездили в отпуск. По тому, что Ксюша ходила в хорошую школу. И по тому, что я могла позволить себе купить новую квартиру.
Вот только та квартира так и осталась мечтой.
– Ты с ума сошла? – спросил Игорь, когда я заикнулась о переезде. – Нам и здесь хорошо. А мама говорит, что в новостройках стены из картона.
Я тогда промолчала. Как промолчала и много раз до этого. Сделала вид, что согласилась. А сама продолжила копить. Тихо, незаметно, на отдельный счёт. Потому что знала: настанет день, когда эти деньги понадобятся мне не для мебели и не для отпуска. А для свободы.
И вот настала суббота. Ксюша позвала подруг. Я вернулась с работы в девятом часу, уставшая, но довольная. Днём у меня был сложный пациент, с которым наконец-то наметился прогресс. В клинике меня ценили, и это было то немногое, что держало на плаву.
Девочки сидели в Ксюшиной комнате, смеялись, смотрели какой-то сериал. Игорь с родителями уехал на дачу ещё утром. В квартире пахло пиццей и лаком для ногтей. Я заглянула в комнату, поздоровалась, получила в ответ нестройный хор голосов и ушла на кухню.
Там меня ждал сюрприз. На столе лежал чек из супермаркета и записка, написанная Ксюшиным почерком: «Мам, мы заказывали еду, курьер сказал, что оплата при получении. Я взяла из твоей сумки карту. Там было 4 500. Папа сказал, ты не будешь против».
Я смотрела на цифры и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — смесь усталости и глухого отчаяния. Четыре с половиной тысячи. Не смертельно. Но взятых без спроса. И папа, который не просто разрешил, но и заверил, что «мама не будет против». Мама, которая в это время сидела на работе и даже не подозревала, что её картой расплачиваются за чужую пиццу.
Я постучала к Ксюше. Она вышла в коридор, недовольная тем, что её оторвали от подруг.
– Ксюш, – начала я, стараясь говорить спокойно. – Почему ты взяла мою карту без спроса?
– Папа разрешил.
– Папа не имеет права разрешать распоряжаться моими деньгами. Это моя карта.
Ксюша надулась. За её спиной притихли подруги.
– А что такого? Ты же всё равно тратишь на нас. Ну подумаешь, четыре тысячи. Папа говорит, у тебя на счету столько, что можно не мелочиться.
Я опешила. Игорь обсуждал с дочерью состояние моего счёта? Откуда он вообще знает, сколько у меня накоплено? Я никогда не говорила ему точную сумму. Или говорила? Может, в разговоре проскочило? Или он видел выписку?
– Ксюша, – произнесла я медленно. – Дело не в сумме. Дело в том, что ты взяла мои деньги, не спросив. А потом оправдываешься тем, что папа разрешил. Это неправильно.
– Ой, мам, хватит! – она всплеснула руками. – Ты вечно всё усложняешь. Бабушка говорит, ты потому и зарабатываешь хорошо, что денег для тебя важнее людей.
– Что?!
– Ну а что? Ты же даже в воскресенье не можешь отложить работу, чтобы съездить со мной за тумбочкой! Тебе важнее твои пациенты, чем я!
Я стояла в коридоре и чувствовала, как у меня дрожат руки. Моя дочь повторяла слова моей свекрови. Слова, которые я слышала годами. «Ты трудоголичка». «Ты зациклена на деньгах». «Ты не умеешь радоваться жизни». И теперь она бросала их мне в лицо с той же лёгкостью, с какой бросала грязные носки в корзину для белья.
– Ксюша, я не буду сейчас с тобой спорить. Но с картой так больше не делай. Хорошо?
Она фыркнула и скрылась за дверью. Из комнаты донеслось сдавленное хихиканье. Я вернулась на кухню, села за стол и уставилась на чек.
Через два часа приехал Игорь. Он был в приподнятом настроении: на даче пожарили шашлыки, выпили коньяка, обсудили планы на лето. Он вошёл на кухню, поцеловал меня в щёку и полез в холодильник за пивом.
– Как день прошёл? – спросил он, щурясь от света.
– Нормально. Только Ксюша взяла у меня карту и потратила четыре с половиной тысячи на еду.
Игорь открыл бутылку, сделал глоток.
– Ну и что? Дети хотели поесть. Не голодать же им.
– Они могли позвонить и спросить.
– Ой, Лен, не начинай! – он поморщился. – Четыре тысячи — это не повод для скандала. Ты же не обеднеешь.
– Дело не в деньгах, Игорь. Дело в том, что ты разрешил ей взять мою карту, даже не спросив меня.
– А что, я должен спрашивать разрешения у жены, чтобы дочь поела? – он усмехнулся. – Ты у нас, конечно, главный добытчик, но не до такой же степени.
Я промолчала. Просто смотрела, как он пьёт пиво, как капли конденсата стекают по стеклу, как он вытирает губы тыльной стороной ладони. Чужой человек. Родной по паспорту, но абсолютно чужой.
На следующий день был тяжёлый разговор. Я настояла на том, чтобы Игорь и Ксюша сели за стол. Не для скандала — для объяснения.
– Я хочу, чтобы вы оба знали: мои деньги — это мои деньги, – сказала я. – Я зарабатываю их тяжёлым трудом. И я не обязана отчитываться за каждую копейку. Но и вы не имеете права распоряжаться ими без моего ведома.
Игорь откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
– Ты чего добиваешься, Лен? Чтобы мы у тебя на коленях просили каждую сотню?
– Я добиваюсь элементарного уважения.
– А ты нас уважаешь? – он подался вперёд. – Ты уважаешь мою мать? Ты знаешь, что она мне вчера сказала? Что ты слишком много о себе возомнила. Что раньше была нормальной девчонкой из Рязани, а теперь смотришь на всех свысока.
– Я никогда не смотрела на вас свысока. Это ваши домыслы.
– Ага, конечно! – он хохотнул. – А зачем тогда ты нам каждый раз напоминаешь, что сама всего добилась? Что это твоя квартира, твоя машина, твои деньги?
– Я не напоминаю. Я просто живу.
– Ну да, ну да. Живёшь. А нам остаётся только завидовать твоей идеальной жизни, – он встал из-за стола. – Ксюш, пойдём, не будем мешать маме наслаждаться своим превосходством.
Ксюша, которая всё это время сидела, уткнувшись в телефон, подняла глаза. В них была не злость. В них была пустота. Та пустота, которая появляется, когда ребёнок устаёт от родительских ссор и выбирает сторону того, кто громче кричит.
– Мам, – сказала она тихо. – Папа прав. Ты в последнее время только и делаешь, что говоришь о своих деньгах и своей работе. Мы с бабушкой вчера разговаривали. Она говорит, ты всегда была такой. Просто раньше это не так бросалось в глаза.
Я почувствовала, как к горлу подступает ком.
– Ксюша, ты серьёзно?
– А что? Бабушка говорит, что ты ещё до свадьбы с папой говорила, что не собираешься зависеть от мужчины. Что тебе никто не нужен. Что ты сама всего добьёшься.
– И что в этом плохого? Разве я не добилась?
– А то, что ты всех нас сделала ненужными! – Ксюша вскочила. – Ты вечно работаешь! Вечно куда-то спешишь! Ты не умеешь просто быть мамой! Бабушка вон каждый день звонит, спрашивает, как у меня дела. А ты?!
Она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в серванте.
Мы остались с Игорем вдвоём. Он стоял у окна, допивал пиво, и на лице у него было выражение человека, который только что выиграл спор. Не потому что был прав, а потому что противник устал.
– Доволен? – спросила я.
– А чего? Я-то что? Это твоя дочь. Сама её воспитала.
– Наша дочь, Игорь. Наша.
Он пожал плечами и вышел.
Я долго сидела на кухне, глядя на стол, где остывал недопитый чай. Потом встала, достала из шкафа свой старый блокнот, в котором вела записи о работе, и начала писать список.
«1. Снять квартиру.
2. Поговорить с юристом.
3. Забрать документы.
4. Сказать Ксюше.
5. Сказать Игорю.
6. Уйти».
Я смотрела на эти строчки и не чувствовала ничего. Только усталость. Огромную, всепоглощающую усталость, которая копилась годами и наконец нашла выход.
Вечером в воскресенье я объявила о своём решении. Спокойно, как и планировала.
– Я ухожу. Сейчас. Мне нужно время подумать.
Игорь сидел на диване, щёлкая каналы. Он даже не сразу повернул голову.
– Куда?
– Сниму квартиру на пару недель. Мне нужно побыть одной.
– С ума сошла? А кто будет готовить? Кто Ксюхе поможет с уроками?
– Ей девятнадцать, Игорь. Она не нуждается в помощи с уроками. А готовить ты умеешь. Или твоя мама научит.
Он встал. На лице — растерянность пополам с раздражением.
– Лен, ты чего? Из-за какой-то пиццы? Да я верну тебе эти четыре тысячи, если тебе так жалко!
– Дело не в пицце, – я покачала головой. – И ты это знаешь. Дело в том, что я больше не хочу жить в доме, где меня считают кошельком и прислугой. Где моя дочь обсуждает меня с твоей матерью, а ты им в этом потакаешь.
– Да что ты несёшь?! – он всплеснул руками. – Мама тебе ничего плохого не сделала! Она всегда о тебе заботилась!
– Заботилась? – я усмехнулась. – Игорь, твоя мать двадцать лет называет меня выскочкой. Она внушает Ксюше, что я плохая мать. Она считает, что всё, чего я добилась, — это случайность. А ты ей поддакиваешь, потому что тебе так проще.
– Неправда!
– Правда. Ты никогда не защищал меня. Ни разу. Когда твоя мать говорила гадости, ты молчал. Когда твоя сестра смеялась над моим произношением, ты улыбался. Когда твой отец называл меня «лимитой», ты делал вид, что не слышишь. Ты никогда не был на моей стороне, Игорь. И я устала.
Он смотрел на меня, открыв рот. Впервые за много лет я говорила то, что думаю. И от этого становилось легко и страшно одновременно.
В коридоре появилась Ксюша. Она стояла в пижаме, с мокрыми от слёз глазами.
– Мам, ты правда уходишь?
– Да, дочь. Правда.
– Но почему? Ты нас больше не любишь?
– Я вас люблю. Но я больше не могу жить в этом доме. Мне нужно подумать.
– Папа говорит, ты просто устала. Может, тебе просто отдохнуть? Съездить куда-нибудь?
– Нет, Ксюш. Отдыхом это не решить.
Я взяла заранее собранную сумку и направилась к двери. Игорь стоял у окна, не двигаясь. Его лицо выражало растерянность, но не боль. Он не верил, что я ухожу по-настоящему. Он думал, что я попугаю и вернусь. Как возвращалась всегда.
Я вышла на лестничную площадку. Дверь захлопнулась.
Две недели я прожила в съёмной однушке на другом конце города. Маленькая, светлая, с видом на парк. Я вставала рано, ходила на работу, вечерами гуляла по набережной. Думала.
Вспоминала, как двадцать лет назад сидела в своей первой квартирке и верила, что с Игорем мы построим крепкую семью. Вспоминала, как радовалась, когда он вставал по ночам к маленькой Ксюше. Вспоминала, как гордилась, когда купила новую машину, а он сказал: «Ты у меня молодец».
Потом вспоминала, как всё изменилось. Как его мать впервые назвала меня «слишком самостоятельной». Как он не спорил. Как Ксюша впервые повторила её слова. Как я впервые заплакала в подушку, понимая, что в собственной семье я — чужой человек.
Я звонила маме. Она слушала, вздыхала, а потом сказала:
– Леночка, ты всегда была сильной. Но сила не в том, чтобы терпеть. Сила в том, чтобы знать, когда уйти. Ты уже знаешь. Просто боишься.
И она была права. Я знала. Ещё до того, как увидела список в блокноте. Ещё до того, как услышала слова Ксюши. Ещё до того, как поняла, что муж никогда меня не защитит.
Я знала.
Через две недели я вернулась. Игорь встретил меня у двери, помог снять куртку, даже поцеловал в щёку. Он был непривычно ласков. Готовил ужин, убирал в квартире, спрашивал про работу. Он думал, что я вернулась навсегда. Что я остыла и передумала.
Я подождала, пока Ксюша уйдёт к подруге, и села с ним на кухне.
– Игорь, я подаю на развод.
Он замер. Ложка звякнула о край тарелки.
– Что?
– Я всё обдумала. Я не хочу больше жить в этом браке.
– Лен, перестань! Ты просто устала. Давай сходим к психологу. Или съездим в отпуск. Я всё исправлю!
– Ты не сможешь исправить двадцать лет равнодушия.
– Я смогу! Я изменюсь! – он схватил меня за руку. – Я поговорю с матерью. Я запрещу ей вмешиваться. Я скажу Ксюше…
– Что ты ей скажешь, Игорь? Что все эти годы был не прав? Что потакал своей матери и позволял ей унижать жену? Что молчал, когда твоя семья оскорбляла мою? Ты хоть раз в жизни сказал им «нет»?
Он молчал. Глаза бегали по моему лицу, искали лазейку, зацепку, что-то, что можно было бы использовать. Но не находили.
– Я не подаю на алименты, – продолжила я. – Ксюше девятнадцать, она взрослая. Квартира — моя. Ты это знаешь. Машина — тоже. Так что делить нам нечего.
– А как же Ксюша? – прошептал он. – Ты подумала о дочери?
– Я о ней думала все эти годы. Теперь подумаю о себе.
Я встала, сходила в спальню за папкой с документами, вернулась.
– Вот заявление. Я уже подала копию в суд. Осталось дождаться заседания.
Игорь смотрел на бумаги так, будто это была повестка в ад.
– Ты не можешь так поступить.
– Могу. И поступаю.
Развод прошёл быстро. Без скандалов, без дележа, без взаимных обвинений. Игорь даже не пришёл на заседание — прислал адвоката. Ксюша не разговаривала со мной месяц. Потом позвонила, попросила денег на какие-то курсы. Я дала. Она сказала «спасибо» и повесила трубку.
Через полгода она написала: «Бабушка говорит, ты нас бросила. Это правда?»
Я ответила: «Я не бросала. Я ушла от твоего отца. Но я всегда была и буду твоей мамой».
Она не ответила. Но через месяц прислала фотографию с экзамена. А ещё через два — спросила, можно ли приехать в гости.
Когда она вошла в мою новую квартиру, я впервые за долгое время увидела в её глазах не злость, а растерянность. Она смотрела на светлые стены, на книжные полки, на фотографию своей бабушки (моей мамы) на тумбочке.
– Ты тут одна живёшь? – спросила она.
– Одна.
– И тебе не грустно?
– Нет. Мне спокойно.
Она села на диван, поджала ноги, обхватила колени.
– Папа говорит, ты просто устала и скоро вернёшься.
– Не вернусь, Ксюш.
– Почему?
– Потому что я не хочу возвращаться в дом, где меня не уважают.
– Но я тебя уважаю!
– Знаю. Но твой отец — нет. А жить в доме, где тебя считают кошельком, — унизительно.
Ксюша опустила глаза. Молчала долго. Потом тихо произнесла:
– Бабушка меня спрашивала, сколько ты зарабатываешь. Я сказала, что не знаю. А она сказала: «Узнай. Это важно для будущего».
Я усмехнулась.
– Вот видишь. Даже после развода им важнее мои деньги, чем я сама.
– Но это же неправильно…
– Конечно, неправильно. Поэтому я и ушла.
Она снова замолчала. Потом вдруг всхлипнула и уткнулась лицом в колени.
– Мам, прости меня. Прости, что я повторяла за бабушкой. Я не хотела тебя обидеть. Просто… Просто я не понимала.
Я села рядом, обняла её за плечи.
– Ты не виновата. Ты просто была между двух огней. Как и я.
– Но ты же не виновата!
– И ты тоже.
Мы просидели так до вечера. Разговаривали. О её учёбе, о моей работе, о том, что тумбочку она так и не выбрала. Смеялись. Плакали. И снова смеялись.
Когда она ушла, я подошла к окну и долго смотрела на закат. В груди было странное чувство — смесь пустоты и облегчения. Я потеряла мужа, но не дочь. Потеряла дом, но не себя.
Прошло полгода. Я работала в клинике, в моём массажном кабинете прибавилось клиентов, а по вечерам я читала книжки или гуляла в парке. Жизнь стала простой и понятной.
Однажды в мессенджере пришло сообщение с незнакомого номера: «Лена, это Светлана Ивановна. Можно с вами поговорить?»
Я набрала номер. Свекровь говорила сухо, но без обычной язвительности.
– Лена, я звоню спросить. Вы правда не вернётесь к Игорю?
– Нет, Светлана Ивановна. Не вернусь.
– Он очень страдает. Не спит, похудел. Вы ему нужны.
Я помолчала. Потом ответила:
– Ему нужна не я. Ему нужно, чтобы кто-то решал его проблемы. Я больше не могу быть этим человеком.
В трубке повисла пауза. Потом свекровь произнесла с неожиданной горечью:
– А знаете, я ведь завидовала вам. Всё это время. Вы всё делали легко. Работа, деньги, квартира. А мой сын… он так и остался мальчиком. И я в этом виновата. Не вы.
Я не знала, что ответить. Просто слушала, как она дышит в трубку.
– Я ему говорила, что вы скоро уйдёте. Давно говорила. Потому что знала: такие, как вы, не терпят слабаков. А он не верил.
– Я терпела двадцать лет, Светлана Ивановна. Это достаточный срок.
– Да. Наверное, достаточный.
Она попрощалась и положила трубку.
Я стояла на балконе, смотрела на вечерний город и думала о том, что всё, что случилось, было неизбежно. Не потому, что кто-то злодей. А потому, что двадцать лет я жила в семье, где меня не считали достойной. И однажды это должно было закончиться.
Оно закончилось.
Впервые за долгие годы я не жалела ни об одном своём решении.
Я просто смотрела на город и улыбалась.
Конец.
Сметану не жалей, мы ж у тети Юли в гостях, — не стесняясь сказала двоюродная сестра своей дочери