Нина Андреевна сидела на скамейке в сквере возле автовокзала. Было уже два часа дня, и весеннее солнце, не по-мартовски яркое, слепило глаза, отражаясь от мокрого после утренней оттепели асфальта. Мимо шли люди: кто-то с громоздкими сумками и чемоданами, кто-то налегке, с пакетами из супермаркета. Пробежали две девушки, торопились, на ходу громко обсуждая, что надо успеть взять билеты до отправления автобуса.
На скамейке стояла потрепанная сумка из кожзаменителя, когда-то коричневая. В ней были все вещи Нины Андреевны. Точнее, то немногое, что она сочла нужным забрать с собой, уходя из дома сына. Сменная одежда, аптечка, старая шерстяная шаль и фотография мужа в деревянной рамке.
Ей тоже надо было взять билет. В кассе уже начала собираться небольшая очередь, но Нина Андреевна не двигалась с места. Она смотрела на табло расписания, где белыми буквами на черном фоне горели названия городов и поселков, и думала о Березовке.
О ее родной Березовке. Деревне, которой на карте области уже почти не существовало.
Ее дом стал разрушаться еще пять лет назад, почти сразу после того, как остался без хозяина – Ивана Николаевича, ее мужа. Он yмep тихо, во сне, немного не дожив до семидесяти пяти. Нина Андреевна тогда долго не могла привыкнуть к тишине в доме.
Березовка и так была не шумной, а теперь и вовсе замерла. Деревня из тех, что сейчас называют вымирающими. Три десятка домов, из которых летом жилыми были десять-двенадцать, а зимой – всего шесть. Здесь уже давно не было ничего: ни школы, ни магазина, ни почты. Только тишина, снег по пояс зимой и грязь по колено осенью. Три раза в месяц приезжала автолавка – и все.
Жить в деревне было сложно. Но Нина Андреевна держалась. Раньше у них был огород, куры и старый кот Васька. Васька пропал куда-то в тот год, когда не стало Ивана Николаевича. Кур она больше не заводила. Тяжело.
А после того, как у Нины Андреевны начались проблемы со спиной, жизнь стала почти невозможной. Вода была в колодце, до которого надо было идти метров триста. Дрова – в сарае: она заказывала колотые, но их сгружали посреди двора огромной кучей, а укладывать в поленницу ей надо было самой. Вскопать огород, прополоть, полить, собрать урожай. С каждым годом она чувствовала себя все хуже, и таблетки помогали все меньше.
И вот однажды, холодным сентябрьским вечером, когда дождь барабанил по крыше, а в доме было сыро и темно, Нина Андреевна поняла: приближающуюся зиму она одна не переживет. К вечеру руки слушались плохо, а спина болела. Она достала старенький кнопочный телефон и позвонила детям.
Лиза, дочь, ответила сразу. Выслушав мать, она тяжело вздохнула в трубку и зачастила: двухкомнатная квартира, живут трое – она, муж и десятилетний сын. Спать негде. Квартира маленькая, «хрущевка». Муж против. Сын учится, ему нужна отдельная комната. В общем, ничем помочь не сможет, но, если что, она пришлет денег на лекарства.
Михаил, сын, помолчал. Потом сказал, что подумает, и через три дня приехал за ней на своей старой «Ладе». Собрал вещи, затворил ставни и увез мать в город.
Почти полгода прожила Нина Андреевна у сына. Шесть месяцев она старалась быть незаметной, чтобы не стеснять детей. Шесть месяцев она боялась лишний раз пройти по коридору, чтобы не задеть кого-то. А сегодня утром, когда Михаил и Лида – его жена – ушли на работу, а дети – в школу, она молча собрала свою потрепанную сумку и отправилась на автовокзал, откуда ходили автобусы по всей области.
Она ушла не потому, что была зла. Не потому, что обиделась. Она ушла потому, что поняла: в доме сына она – обуза.
Понять это помог случайный разговор, который она услышала неделю назад, когда не могла уснуть и вышла на кухню за водой. Разговаривала по телефону ее невестка – Лида. Нина Андреевна замерла у двери, услышав свое имя.
– Знаешь, – жаловалась она подруге, понижая голос до шепота, – свекровь уже конкретно достала. Свалилась нам как снег на голову, и, как я поняла, уезжать не собирается. Нам пришлось Сеню переселить к Марку, чтобы освободить для нее комнату. Представляешь: два подростка в одной комнате. Они каждый день ссорятся. А она отдельную комнату занимает. И телевизор у нее там свой. Сидит там, как мышь в норе.
Подруга, видно, что-то спросила на том конце провода, потому что Лида фыркнула.
– Пенсия? Какая там пенсия! Шестнадцать тысяч. Десять она нам отдает, оставляя себе шесть. Говорит, что на лекарства. Но я видела, что у нее в сумочке лежит – леденцы от кашля. Какие там лекарства? В поликлинику пришлось ее водить – спина болит, сама ничего не знает и не может. А у нас записаться к врачам-специалистам – это еще тот квест! В общем, достала.
Лида вздохнула так тяжело, будто поднимала мешок картошки, и продолжила:
– Готовить? Нет. Она, конечно, пыталась. Но я ей сразу сказала, чтобы она на кухню не лезла. Что она может приготовить? Щи да кашу? Она даже порезать салат нормально не может, все крупно и некрасиво. Я и посуду за ней перемываю. Не знаю, как я еще два месяца вытерплю… Потом у Миши отпуск будет, он обещал поискать для матери какой-нибудь пансионат. На частный у нее денег нет, а в государственный – сумасшедшие очереди. Но Мише кто-то на работе дал телефон знакомого, который этими делами ведает. Так что надеемся, что нам помогут. Ну, хоть немного.
После этого разговора Нина Андреевна вернулась в свою комнату, в ту самую, которую освободили для нее, отняв у внука, и не сомкнула глаз до утра. Она чувствовала себя камнем, привязанным к ноге сына, камнем, который мешает плыть.
Нина Андреевна сидела на скамейке и думала о том, что еще успеет взять билет до Березовки – до вечера будут еще три рейса.
Она думала о том, что дорога от трассы до деревни наверняка не чищена, что до ее калитки придется идти по колено в снегу. Что дом, который никто не протапливал всю зиму, стоит холодный.
С собой она взяла буханку хлеба и граммов двести карамели к чаю. Но у нее в подполе оставалось немного картошки и банки с закрутками, так что до следующей автолавки она доживет.
«Ну и пусть, — думала она, — зато в своем доме. Никому не в тягость».
– Тетя Нина! Здравствуйте! – услышала она знакомый голос.
Нина Андреевна подняла голову, щурясь от солнца. Перед ней стояла племянница – Оксана, дочь ее покойной сестры. Она работала кассиром на автовокзале и, судя по всему, как раз возвращалась домой после смены.
– Оксаночка, здравствуй, – слабо улыбнулась Нина Андреевна. – С работы? Устала, наверное, за день?
– Да ничего, привыкла, – Оксана присела рядом, с любопытством покосившись на потрепанную сумку. – Вы куда собрались? В Березовку? – спросила она, и в голосе ее послышалось недоумение. – Вы ведь вроде у Миши зимой жили?
– Жила… – Нина Андреевна отвела взгляд, рассматривая засохшую грязь на ботинках. – Но вот… не прижилась. – Ей не хотелось посвящать племянницу в подробности, вываливать на нее грязь семейных отношений. – Решила домой вернуться.
– Тяжело вам там будет, теть Нин, –сказала Оксана. – Снег еще не сошел, дороги не чищены. Вы же там почти одна будете. Да и дом дня два прогревать придется, пока стены отойдут. А вы не в силах уже.
– Ничего, – упрямо ответила Нина Андреевна, – зато в своем доме.
Оксана помолчала, глядя на тетю. В ее глазах мелькнула жалость. Она вдруг решительно взяла Нину Андреевну за руку.
– Знаете, а давайте вы сейчас ко мне пойдете. Поживете до тепла у меня, – предложила она. – У меня тут, за углом, всего две остановки на троллейбусе. Там и решим, что делать дальше.
– Спасибо, Оксана. Но зачем? Я вас стеснять буду, – отказалась Нина Андреевна, но в голосе уже не было прежней твердости. Возможность не тащиться в холодный дом, не мерзнуть в нетопленой избе, показалась ей вдруг невероятно заманчивой.
– Некого стеснять, – рассмеялась Оксана. – С Алексеем мы развелись еще три года назад, а Витька мой прошлым летом в военное училище поступил, теперь только на каникулы приезжает. Так что, кроме меня, в квартире только одна живая душа – кот Персик, рыжий и наглый. Он у меня хозяин, но вас, я думаю, примет, если вы с ним поделитесь рыбкой.
Нина Андреевна не сдержала улыбки. Она посмотрела на сумку, на автовокзал, откуда вот-вот должен был уйти ее автобус, и кивнула.
– Ладно, – сказала она. – Только Михаилу позвоню, чтобы не волновался.
Сыну она позвонила с телефона Оксаны. Коротко сообщила, что решила пожить пока у племянницы, на что Миша ответил коротким «ну, хорошо, мам, как хочешь». Никакого облегчения в его голосе она не уловила, но и беспокойства тоже не было. Он просто принял информацию к сведению.
Они подхватили сумку и пошли к остановке. Оксана шла быстро, но бережно придерживая тетю за локоть, помогая обходить лужи. Рядом с ней Нина Андреевна вдруг почувствовала себя легко.
Летом они с Оксаной вдвоем съездили в Березовку. Навестили могилы родных на деревенском погосте, который зарос бурьяном. Навели порядок в доме Нины Андреевны: выбелили печь, подлатали крыльцо, выкинули хлам. Прожили там три недели, дыша свежим воздухом, и вернулись в город.
Оксана тогда твердо сказала:
– Оставайтесь у меня. Тетя Нина, ну куда вы поедете? Дом за зиму обвешал еще больше, у него один угол просел. Вы там просто упадете в погреб. И мне с вами спокойнее.
Нина Андреевна не спорила. Она полюбила эту маленькую уютную квартиру, рыжего кота Персика, который действительно оказался наглым и спал на ее подушке, и тихие вечера, когда они с Оксаной пили чай и смотрели старые фильмы. Племянница ни разу не сказала ей, что она обуза, не упрекнула за больную спину.
Прошло два года
Оксана все так же работала кассиром, Нина Андреевна получала пенсию и почти всю отдавала племяннице «на хозяйство», хотя та отказывалась. Они жили мирно и согласно.
А однажды апрельским вечером зазвонил телефон. Нина Андреевна подняла трубку и услышала взволнованный голос соседки из Березовки – Антонины, которая с мужем и семьей сына все еще жила в деревне.
– Нин, ты знаешь новость? – тараторила Антонина. – У нас тут такое! В деревне появились какие-то люди, приезжие. Ходят по домам, спрашивают, кто продать хочет. Скупают участки. Причем им неважно, в каком состоянии дом, потому что они все равно будут сносить. Говорят, дорогу большую будут прокладывать, федеральную трассу.
Нина Андреевна передала трубку Оксане. Та долго разговаривала с Антониной, затем задумчиво пролистала контакты в телефоне и позвонила знакомым в районный центр.
– Тетя Нина, – сказала она, положив трубку. –Там, где вы жили, планируют строить широкополосное шоссе. Участки, которые еще два года назад никто не мог продать даже за копейки, сейчас покупают, и по приличной цене. Надо решать.
С помощью племянницы Нина Андреевна продала свой дом и участок. Цена оказалась более чем приличной – почти четыре миллиона рублей.
Получив деньги, Нина Андреевна не стала долго думать. Она попросила Оксану помочь ей подобрать в городе квартиру. Вскоре она стала счастливой обладательницей небольшой, уютной однокомнатной квартиры с хорошим ремонтом в тихом районе города. Светлой, с окнами на юг.
Никто из родственников пока не знает, что после того, как Нина Андреевна устроилась в новой квартире, она посетила нотариуса и уверенно продиктовала свою последнюю волю. Завещание было коротким и ясным. Все ее имущество, а именно — эта новая квартира, переходило к Оксане Сергеевне, ее племяннице.
Выйдя от нотариуса, Нина Андреевна долго стояла на крыльце, подставляя лицо весеннему солнцу. На душе у нее было легко. Впервые за долгие годы она чувствовала себя не лишней в чужом углу, а спокойной.
И еще она знала, что ее добро попадет в руки человека, который приютил ее без корысти, просто потому что умел любить. И за это она была бесконечно благодарна судьбе.
— Мама считает, что раз ты не поехала копать теплицу, ты должна компенсировать нам моральный ущерб деньгами, — заявил он, пряча глаза.