Отец опять сполз вниз, и Анна подтягивала его за простыню — рывками, упираясь коленом в кровать. Из-за стены стучали ложкой. Мать стучала всегда в одно место, обои там протёрлись до серого картона.
— Иду, мам. Дай отца подниму.
— Я, между прочим, тоже тут лежу.
— Все лежите.
Она подсунула отцу под спину валик из свёрнутого одеяла, поправила подгузник, вытерла ему шею полотенцем. Отец смотрел в потолок и молчал. Он молчал третий год — с той весны, когда его увезли от калитки на носилках, а привезли обратно через полтора месяца вот таким, с левой рукой, которая больше не поднималась.
Анна прошла в другую комнату. Мать держала ложку в кулаке, как молоток.
— Долго ходишь.
— Пять минут.
— Пятнадцать. Я считала. — Мать положила ложку на тумбочку рядом с телефоном и блистером таблеток. — Судно.
Анна сделала. Вынесла, вымыла, вернулась, вымыла руки в тазу и вытерла о фартук. Потом села на край материной кровати.
— Мам. Я нашла женщину. Валентина Сергеевна, из Заречья. С девяти до часу, пять дней в неделю. Двадцать пять тысяч.
— Чужую бабу в дом?
— Она пятнадцать лет в интернате санитаркой отработала. Её в Заречье все знают.
— А ты куда собралась, интересно?
— В райцентр. В строительное управление, сметчицей. Сорок пять на руки. Место держат до июля, я звонила.
Мать пожевала губами.
— Ага. Ага. — Она умела говорить «ага» так, что дальше можно было не спорить. — Отец лежит, я лежу, а ей на работу.
— Я три года дома, мам.
— И ещё побудешь. — Мать посмотрела на неё спокойно, без злости, как на прогноз погоды. — Побудешь при нас, пока не помрём, а там уж как знаешь. Тебе тридцать пять, не девочка. Никуда ты не денешься.
Анна встала. Взяла таз. Отнесла в сени, вылила под яблоню, поставила таз вверх дном на приступок. Постояла, держась за ручку двери, и вернулась.
— Компот будешь?
— Буду.
Костя позвонил в пятницу вечером, когда Анна сводила ведомость по второму своему ИП. Она вела бухгалтерию двум мужикам с автосервиса — восемнадцать тысяч в месяц, и всё это в тетрадке на кухонном столе, между кастрюлей и коробкой с лекарствами.
— Слушай сюда, — сказал Костя вместо «привет». Он всегда так начинал. — Я по факту приеду в воскресенье.
— Приезжай.
— Ты матери скажи, чтоб не удивлялась. Я не один буду.
— С Мариной?
— Не. По делу. — Он помолчал. — Аньк, ну ты чего молчишь, я не понял.
— Жду, когда ты скажешь, по какому делу.
— Приеду — скажу.
Он приехал в воскресенье в одиннадцать, на серой «Гранте», и вышел из неё не один. Из машины выбралась женщина в костюме, с плоским кожаным портфелем, и Анна поняла всё ещё от калитки.
— Нотариус, — сказал Костя. — С выездом. Десятка вышло, между прочим.
— Костя.
— Ань, всё нормально. Мать сама попросила.
— Когда она тебя просила? У неё телефон в руках второй месяц не держится.
— Ну по громкой. Я позвонил, она сказала. Слушай, не начинай, а? Я с шести утра за рулём.
Нотариус была вежливая, немолодая, говорила с матерью медленно и очень громко, по три раза переспрашивая, понимает ли та, что подписывает. Анну попросили выйти.
Она сидела на кухне на табурете и слышала через стену, как нотариус объясняет: дом матери достался от её родителей, в браке не наживался, значит, распорядиться им она вправе целиком; но у мужа, как у нетрудоспособного супруга, при любом завещании останется обязательная доля; и что завещание — не приговор, отменить или переписать его можно в любой день, хоть завтра. Мать отвечала «да» и «понимаю» бодрым голосом, каким с Анной не разговаривала года три.
Потом нотариус уехала. Костя вышел на кухню, налил воды из чайника, выпил.
— Дом на меня отписала. Ты не психуй только.
— Завещание.
— Ну завещание, какая разница.
— Разница та, что мать живая, — сказала Анна. — Пока она живая, это бумага.
— По факту это правильно, Ань. У меня двое, ипотека, а тебе что дом, что не дом — ты и так тут живёшь.
— Я тут не живу, Костя. Я тут работаю.
— Ну вот и получается, что живёшь. — Он поставил стакан. — Слушай, я тебе десятку скину на карту. У меня сейчас туго, в августе побольше.
— Ты в марте говорил, что в апреле.
— Не начинай, а.
Он уехал в час дня. Анна вымыла его стакан, вытерла, поставила в шкаф и зачем-то долго держала дверцу открытой.
Вечером она сидела в беседке. Беседку отец поставил лет пятнадцать назад из бруса и сетки, покрасил в зелёный, краска с тех пор облезла до дерева. Анна щёлкала семечки и складывала шелуху в консервную банку.
Через дорогу, у Дегтярёвых, горела лампочка над мангалом. Приехала Оксана с обоими мальчишками, младший визжал, старший гонял мяч и попадал в забор, Ирина Михайловна кричала:
— Артём! Я тебе сколько раз!
— Ир, да пусть бьёт, — отвечал Сергей Павлович. — Забор крепкий.
— Крепкий у него забор.
— А чей забор-то?
Они смеялись. Анна щёлкала семечки и слушала.
Она знала их всю жизнь. Ирина работала в санатории кастеляншей, Сергей Павлович — сварщиком на заводе, потом калымил по улице: кому ворота, кому котёл. Оксана была младше Анны на четыре года и вышла замуж в двадцать один.
Анне в двадцать один было интереснее другое. Институт в Туле, потом фирма, потом другая фирма, съёмная однушка на Пролетарке, мужчина по имени Дмитрий, который два года собирался развестись. Дальше обещаний дело не дошло. А потом отца увезли на носилках, и Анна приехала на неделю.
Неделя шла третий год.
Мяч ударил в забор ещё раз. Оксана позвала мальчишек мыть руки. Сергей Павлович вышел за калитку с тряпкой — вытирал решётку — и заметил Анну в беседке.
— Ань, ты чего в потёмках сидишь?
— Так.
— Иди к нам. Мяса полно.
— Мне нельзя надолго.
Он постоял, помолчал.
— Насос у тебя гудит. Слышу с утра. Скважину надо смотреть.
— Гудит.
— Завтра приду посмотрю.
— Не надо, Сергей Павлович.
— Надо-надо.
Он пришёл в понедельник в десять и провозился до часу. Анна выносила ему воду, потом миску с холодной картошкой, потом держала фонарь, пока он лежал животом на бетонном кольце.
— Обратник умер, — сказал он снизу. — Куплю в среду в райцентре, поставлю.
— Сколько?
— Ты чего.
— Сергей Павлович.
— Тыщи полторы, если сама хочешь купить. Работа моя.
Он вылез, отряхнул колени. Ему был шестьдесят один. Крупный, седой, пальцы до конца не разгибались — сорок лет сварки. На пенсию вышел в пятьдесят пять, по вредности, и с тех пор дома не сидел ни дня.
— Как отец?
— Лежит.
— А мать?
— Стучит.
Он усмехнулся.
— Ты вот чего, Ань. — Он вытер руки о штаны и посмотрел на неё дольше, чем нужно было. — Ты б хоть в парикмахерскую съездила. Или куда там.
— Зачем?
— Ну как зачем.
Анна убрала фонарь в карман фартука.
— У меня в парикмахерской очередь на два часа. Мать столько одна не пролежит.
— Я посижу.
— Что?
— Посижу, говорю. Мне не в тягость. Ирка вон к Оксанке катается, а я тут.
Она посмотрела на него. Он не отвёл глаз.
Она сказала «спасибо, не надо», зашла в дом, закрыла дверь и стояла в сенях с фонарём в кармане, пока не хлопнула его калитка.
В среду она поехала в райцентр — не в парикмахерскую, а на рынок, за подгузниками. У Зинки на бельевом ряду висел комплект, сиреневый с чёрной каймой по краю. Тысяча двести.
— Бери, Ань, — сказала Зинка. — Тебе пойдёт.
— Куда мне.
— Ой, вот только не начинай. Тридцать пять лет бабе.
Анна взяла. Дома постирала и повесила на верёвку между яблоней и столбом. Верёвка шла вдоль забора, вся улица её видела. На этой улице всё видели друг у друга.
Ирина уехала в четверг утренним автобусом. Оксана рожала третьего, срок был к концу июня, но схватки начались раньше, и Ирина собралась за десять минут. Анна слышала, как та кричала через дорогу:
— Серёж! Серёж, таблетки твои в холодильнике, на второй полке, слышишь? Не забудь!
— Слышу.
— Не «слышу», а скажи, где!
— В холодильнике на второй полке, господи.
Автобус ушёл в семь двадцать. Анна к этому времени уже сняла с верёвки одну половину комплекта. Вторая осталась висеть.
Днём мать заснула. Отец лежал тихо. Анна взяла с плиты пустую солонку, открыла шкаф. За крупой стояла початая пачка соли. Анна закрыла шкаф.
Она вымыла руки. Сняла фартук. Переоделась.
Перешла дорогу, открыла калитку — у Дегтярёвых калитка никогда не запиралась — и постучала в дверь веранды.
Он открыл сразу, будто стоял и ждал.
— Соли не одолжите? — сказала Анна.
Он посмотрел на неё, на платье, на вымытые волосы.
— Заходи.
В четыре часа Анна вышла из его дома не через калитку, а через двор — перелезла там, где сетка провисла, и огородами дошла до своего крыльца.
В доме было тихо. Мать спала. Отец смотрел в потолок.
Анна села на табурет в кухне и просидела минут двадцать. Потом встала, налила воды, выпила. Потом взяла телефон, набрала сто двенадцать и не нажала вызов.
Он лежал на спине, и лицо у него было цвета мокрой глины, и рука свисала с кровати. Она трясла его за плечо. Она кричала ему в ухо. Она бегала по дому и искала таблетки — в холодильнике, на второй полке, Ирина же орала на всю улицу. Она нашла коробку и ничего не смогла с ней сделать, потому что он уже не глотал.
А потом надела платье и ушла.
В четыре двадцать она снова взяла телефон. Набрала и стёрла. В полпятого набрала ещё раз.
В полпятого мать застучала ложкой.
Анна положила телефон экраном вниз и пошла.
Ирина вернулась в пятницу вечером, около семи, — приехала за вещами для Оксаны. Анна как раз развешивала пелёнки и услышала, как через дорогу закричали.
Улица собралась за четыре минуты. Тамара Ивановна с восьмого дома, Витька-шофёр, Зинка Кулакова, ещё кто-то. Приехала скорая, потом полиция, потом опять скорая. Ирина сидела на приступке и раскачивалась, Зинка держала её за плечи.
Анна стояла у своей калитки. Не выйти было бы страннее.
Молодой участковый с планшетом обходил улицу.
— Вчера кто-нибудь видел Сергея Павловича?
— Я утром видела, — сказала Тамара Ивановна. — Он мусор выносил.
Участковый повернулся к Анне.
— А вы?
— Я днём заходила. За солью.
— Во сколько?
— Часа в два. Может, в полтретьего.
— В каком он был состоянии?
— Обычный. Дал соль, поговорили про насос. Он мне обратный клапан должен был ставить.
Участковый записал. Кивнул. Пошёл к следующему дому.
Анна вернулась во двор, дошла до беседки и села. В консервной банке лежала шелуха, она её так и не выкинула.
Похороны были в понедельник, на старом кладбище за элеватором. Анна пришла, потому что не прийти было нельзя: она жила напротив тридцать пять лет.
Она стояла в конце, у ограды. Оксана не приехала — лежала в роддоме с мальчиком, третьим, родившимся в ту самую ночь. Ирина стояла у гроба и молчала. На кладбище она не заплакала. Заплакала потом, дома, и это тоже слышала вся улица.
Анна принесла венок. Положила. Ирина посмотрела на неё и сказала:
— Спасибо, Ань.
— Держитесь.
— Ага.
Постель Ирина не трогала четыре дня. На пятый сняла покрывало, потом одеяло, потом простыню — и из складки, между матрасом и спинкой, вывалилось женское бельё. Сиреневое, с чёрной каймой по краю.
Ирина держала его в руке минуты две. Потом вышла со двора на улицу и пошла вдоль заборов. На верёвке у Анны, между яблоней и столбом, висела вторая половина комплекта. Она висела там с той среды — Анна её ни разу не сняла.
— Люди! — крикнула Ирина. — Люди, идите сюда!
Вышли все.
Анна вышла тоже. Она вытирала руки о фартук и уже понимала, зачем зовут.
Ирина стояла посреди дороги и держала эту тряпочку двумя пальцами, на весу.
— Твоё?
Анна молчала.
— Я спрашиваю. Твоё?
Зинка Кулакова сказала громко, на всю улицу:
— Ой. Ой, девки. Я ей этот комплект в среду продавала. Тысяча двести. Вот этими руками.
Ирина подошла вплотную. Она была ниже Анны на голову.
— Мне участковый сказал: экспертиза — между тремя и пятью. — Ирина говорила негромко, но улица стояла тихо, и слышно было до восьмого дома. — А ты в два ушла, да? В два?
— Ир.
— Ты его там бросила. Ты его бросила умирать, чтоб соседи не узнали. Вызвала бы — довезли бы. Пятнадцать минут ехать. Пятнадцать минут, Аня.
Анна открыла рот и ничего не сказала.
Ирина бросила бельё в пыль, повернулась и пошла к себе. Её никто не остановил.
Витька-шофёр сказал Анне в спину:
— Не виноватая я, он сам пришёл.
Кто-то засмеялся. Один человек.
Анна нагнулась, подняла с дороги свою тряпочку, скомкала в кулаке и пошла к калитке. Спина у неё была прямая. За её спиной улица не расходилась ещё часа полтора.
Костя приехал в субботу, без предупреждения. Вошёл в дом не разуваясь, прошёл на кухню и встал у стола.
— Мне Зинкин муж позвонил. Ты вообще в своём уме?
— Костя.
— Нет, ты объясни. Ты объясни мне, как это. Шестьдесят с лишним мужику! У него внуки! У него дочь рожала, пока ты там!
— Я знаю.
— Она знает. — Он ходил от стола к двери и обратно. — Меня по фамилии на весь райцентр теперь. Я сюда как приезжать буду, ты подумала? Я в магазин зайду, а мне продавщица что скажет?
— Ты сюда два раза в год приезжаешь.
— И буду ноль раз! — Он остановился. — По факту, Аньк, я матери сказал: пусть завещание переписывает. Не надо мне этого дома с такой славой.
— Ты матери это сказал?
— Сказал.
За стеной было тихо. Мать не стучала.
Костя уехал через сорок минут. Он не пообедал и не зашёл к отцу.
В понедельник Анна поехала в райцентр и нашла отдел полиции.
Участковый был тот же, молодой. Он долго не понимал, чего она хочет, и переспрашивал.
— То есть вы меняете объяснение.
— Я была у него до четырёх, — сказала Анна. — Он умирал при мне. Я нашла таблетки и не смогла дать. Я не вызвала скорую и ушла.
Он писал минут двадцать. Дал прочитать, дал расписаться на каждой странице.
— Материал направим, — сказал он. — Вам сообщат.
Ответ пришёл через три недели, в конверте с окошком. Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Анна прочитала два раза и всё равно позвонила по номеру внизу.
— Оставление в опасности — это когда вы либо сами человека в такое состояние поставили, либо обязаны были о нём заботиться, — терпеливо объяснил участковый. — Родственница, сиделка, договор какой. А вы соседка. За неоказание помощи отвечают медики, вы не медик. Состава нет.
— И всё?
— И всё, — сказал он. — Вы это, женщина… не звоните больше по этому поводу.
Копию постановления получила и Ирина. Она ходила с ним в прокуратуру и там ей сказали то же самое, только другими словами.
Мать позвала её вечером. Не ложкой — голосом.
— Аня.
Анна пришла, встала в дверях.
— Правда, что ли? — спросила мать.
— Правда.
Мать долго молчала.
— Дура, — сказала наконец. — Ох, дура.
— Да.
— Костя сказал, чтоб я завещание переписала.
— Слышала.
— Значит, тебе достанется. — Мать посмотрела исподлобья. — Радуйся.
Анна прислонилась плечом к косяку.
— Мам. Ты в июне мне сказала: побудешь при нас, пока не помрём, а там уж как знаешь.
— Ну сказала.
— Я и побуду. — Анна выпрямилась. — Только ты ложкой больше не стучи. Голосом зови. Я слышу.
Мать открыла рот. Закрыла.
— Компот будешь? — спросила Анна.
— Буду.
Улица перестала с ней здороваться. Витька и Зинка — демонстративно, остальные просто отворачивались, и это было хуже. В магазин Анна теперь ездила в райцентр, за двенадцать километров, автобусом в семь двадцать. Тем же самым.
Место сметчицы отдали другой женщине ещё в июле. Анна не звонила.
В начале августа Ирина выставила дом на продажу. За неделю до отъезда Анна перешла дорогу и постучала в веранду. Ирина открыла, посмотрела на неё через порог и не отступила в сторону.
— Ир, я хотела…
— Ты приходи, если тебе от этого легче станет, — сказала Ирина. — Мне не станет.
И закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла.
Дом купила молодая семья из Донского. Они не знали ничего и первое время приветливо кивали Анне через дорогу. Потом им, конечно, рассказали.
В августе отец стал есть чуть лучше и однажды сам удержал ложку правой рукой — недолго, но удержал. Анна кормила его с семи утра и не торопила.
В конце августа она вынесла постирушку — пелёнки, наволочки, две простыни. Ведро было тяжёлое, она тащила его, перехватывая обеими руками, и поставила под верёвкой. Верёвка за лето провисла.
Тамара Ивановна стояла у своего забора и смотрела.
— Верёвку меняй, Ань, — сказала Тамара Ивановна. — Эта до октября не доживёт, я тебе говорю. У меня в сарае моток есть, зайди возьми.
Анна выпрямилась.
— Зайду.
Она достала первую простыню, встряхнула так, что хлопнуло, и перекинула через верёвку. Прищепки лежали в кармане фартука, деревянные, старые, ещё отцовские. Она защипнула один угол, потом другой, потом взялась за вторую простыню.
Простыни висели вдоль забора, во всю длину, на виду у всей улицы.
Она развесила всё до последней наволочки, подняла пустое ведро и понесла в сени.
