— Вера Павловна, вы пока в маленькой поживите. Мы вам туда уже вещи перенесли.
Вера поставила пакет с хлебом на табурет. В прихожей стояли четыре коробки, коляска боком и три пары чужих кроссовок вдоль стены — ровно, носками к плинтусу.
— Кто перенёс?
— Кирилл и я. Там всё равно пыль стояла.
Кирилл вышел из большой комнаты с манежем в руках. Телефон лежал на коробке, на громкой связи — руки были заняты.
— Кирюш, ты с матерью-то поговорил? — сказал динамик голосом Тамары Николаевны.
— Да нормально всё. Она не против. Стоит вот, хлеб принесла.
— Ну и хорошо. Только с бумагами не тяни. Такое дело решать надо, пока по-хорошему.
Вера сняла босоножки и поставила их к своим кроссовкам. Своих в прихожей больше не было — были чужие.
— Мам, тебе одной три комнаты много, — сказал Кирилл, опуская манеж. — Освободи большую, у нас ребёнок.
— В большой мой стол. Я оттуда отчёты сдаю, у меня инвентаризация в пятницу.
— Ну на балкон вынесем. Жара, мам. Потом.
На кухне на её столе стояли шесть банок детского питания в столбик. На подоконнике, где лежал тонометр, — упаковка подгузников.
Трёшку они с Сашей взяли в четвёртом году. Шестьдесят четыре метра, панель, третий этаж, окна во двор, где теперь с семи утра долбили сваи. Саша умер в апреле девятнадцатого, ночью, на кухне.
— Вера Павловна, вы бы шкаф сегодня разобрали, — сказала Алина из коридора. — Кроватка только к той стене влезает.
— Сегодня не буду.
— Тогда я сама разберу. Я аккуратно.
К вечеру настольная лампа Веры стояла на балконе. Рядом — коробка с аптечными папками и старый плед, которым она подтыкала балконную дверь в декабре.
— Вы не сердитесь, там сухо, — сказала Алина, проходя с телефоном в руке. — Мы же не навсегда. Пока на ипотеку копим.
— Сколько накопили?
Алина не ответила. Она листала фотографии.
Тимофей катал машинку по плинтусу и стучал ею в дверь ванной. Два года и два месяца, ходит уверенно, ест всё. Прошлой зимой Вера дважды возила ему жаропонижающее через полгорода, потому что в Копейске в одиннадцать вечера ничего не работало.
В восемь пришла Тамара Николаевна. Со своей сумкой, со своим блокнотом на пружине, в очках на цепочке. Разулась, села за кухонный стол первой и блокнот открыла сразу.
— Вера Павловна, давайте по-деловому. Я посчитала.
— Считайте.
— Двушку в вашем районе сдают за тридцать. За год — триста шестьдесят, плюс коммуналка. Вы что, с родного сына триста шестьдесят тысяч возьмёте?
— Я с него ничего не брала.
— Вот и правильно. А у вас шестьдесят четыре метра. На одну.
Кирилл сел на диван в коридоре — там, где из кухни не видно.
— И второе. — Тамара Николаевна перевернула страницу. — Пропишите Алину с Тимофеем. Для садика. Без регистрации в этом районе очередь двести с чем-то.
— Регистрация — не собственность, — сказала Вера. — Но и не мелочь. Прописать — а выписывать потом через суд.
— А зачем выписывать? — Тамара Николаевна сняла очки. — Вы куда-то собрались?
В дверях появилась Алина.
— Мама, ну ты сразу с бумаг. Вера Павловна ещё шкаф не разобрала.
— Шкаф — это шкаф, а садик — это садик.
Вера налила себе воды. Стакан поставила, но пить не стала и не села.
— У меня в аптеке фармацевт снимала комнату у женщины с внуками. Прописалась. Три года потом по судам ходила.
— Так то чужие люди. А тут своя кровь.
Своя кровь в это время сидела в коридоре и смотрела в телефон.
В девятом часу позвонила Зинаида Марковна из квартиры напротив — со своим тонометром под мышкой.
— Верочка, померь. Эта стройка с шести гудит, я как варёная.
Вера накачала манжету, посмотрела на цифры.
— Сто пятьдесят на девяносто. Утреннюю пили?
— Пила. А у тебя ремонт, что ли?
— Дети приехали.
— На лето, — уточнила Тамара Николаевна. — Пока на ипотеку копят.
Зинаида Марковна посмотрела на коробки, на манеж, на плед, унесённый на балкон, и ничего не сказала. Тридцать один год в паспортном столе учит человека не говорить сразу.
Ночь Вера провела в маленькой комнате, на диване, который брали Кириллу в шестом классе. Утром в раковине стояли кастрюля и четыре тарелки, а на её месте у окна сидела Алина и кормила Тимофея её ложкой.
— Вера Павловна, вы вечером водой не шумите, а? Тимоша просыпается.
— Я в пять ухожу. На работу.
— Ну и в пять не шумите.
Стол из большой комнаты в тот же день вынесли в коридор и приставили к стене. Под столом поставили ведро с игрушками.
— Мам, а куда его? — сказал Кирилл. — Он места занимает немерено.
— За этим столом ты одиннадцать лет уроки делал.
— Так уже не делаю же.
В пятницу во дворе, у песочницы, встала новая машина. Серая, крупная, с заводской плёнкой на пороге.
— Твоя? — спросила Вера за ужином.
— Ну да. — Кирилл выпрямился. — В мае взял. У себя в салоне, по сотрудникам скидка.
— В кредит?
— А как. Сорок семь в месяц, на пять лет. Зато машина, мам.
В субботу утром Тамара Николаевна на площадке объясняла Зинаиде Марковне, что у молодых ни копейки, снимать нечем, зарплаты копеечные, вот и приехали к матери, куда деваться. Дверь была открыта, слышно было всё.
А в комнате в это время смеялась Алина.
— Мама, ты видела, как Тимоша с мостика в воду шлёпнулся? На Увильдах, в июне.
— Вы дом снимали? — спросила Вера.
— Домик. На двое суток. Девятнадцать тысяч, зато баня.
Вера положила ложку. Ровно, беззвучно, рядом с тарелкой.
Тот же субботний ужин Тамара Николаевна назвала семейным разговором. Пришла с тортом и с блокнотом. Зинаида Марковна как раз сидела на кухне — договорились на семь, второй день мерить давление.
— Так даже лучше, — сказала Тамара Николаевна. — При людях решим, чтоб потом никто ничего не переписывал.
— Решайте.
— Значит, так. Большая комната — Тимофею. Ему эта квартира и достанется, чего мы в прятки играем. Алине выделите треть, по-родственному, чтоб мать ребёнка не была никто. Вам маленькая. Одной больше и не надо.
Тимофей стучал машинкой по ножке стола.
— Треть, — сказала Вера.
— Можно четверть, я не жадная. Квартира всё равно детям достанется. Чего тянуть — оформите долю сейчас, пока по-хорошему.
Кирилл смотрел в салат.
— Кирилл. Ты тоже так это видишь?
— Мам, не начинай. Тамара Николаевна дело говорит. Всё равно ж наше будет.
— Наше.
— И вы подумайте, в каком вы положении, — Тамара Николаевна закрыла блокнот. — Вы вдова. Одна. Через десять лет кто вам стакан воды подаст? Тимоша подаст. А вы ему комнату жалеете.
Вера поставила стакан, который держала. Помолчала.
— Стакан воды.
— Именно.
— Запомню.
Зинаида Марковна отодвинула чашку на два сантиметра. Блюдце звякнуло, и это услышали все.
— Я, между прочим, всё узнавала, — Тамара Николаевна разливала чай. — Была у юриста, две с половиной тысячи консультация. Он сказал: долю выделить можно хоть в понедельник, договор дарения у нотариуса, одна ваша подпись, ничьё согласие не нужно. И ещё сказал, что мы фактически прожива…
Она осеклась. На кухне было тихо.
— То есть вы уже были у юриста, — сказала Вера. — Когда?
— В июне. Просто узнать.
— В июне. Коробки вы привезли одиннадцатого июля.
Алина открыла рот и закрыла.
Вера прошла в коридор, к столу с ведром игрушек. Выдвинула ящик, достала телефон и рабочую папку на завязках. Вернулась, села.
— Тамара Николаевна, я двадцать лет отчёты сдаю. Давайте по порядку, мне так понятнее.
— Давайте.
— Первое. Наследство при живом собственнике — это не имущество. Это ничего. Пока я жива, у Тимофея здесь нет ни метра. Вы за моим столом делили то, чего у вас нет.
— Это формально…
— Второе. Ваш юрист сказал правду: подарить долю я могу одной подписью. Могу. Слово тут «могу», а не «должна».
Тамара Николаевна держала ложку и молчала.
— Третье. Прописать без согласия собственника нельзя никого. Ни Алину, ни Тимофея.
— Верно, — буднично сказала Зинаида Марковна, не отрываясь от чашки. — Ребёнка регистрируют к родителю, это да. Только Кирилл-то у вас не прописан, он в Копейске у Тамары Николаевны. Значит, и Тимофея тут не пропишут. Мать — только с согласия хозяйки, тут и говорить нечего.
— Четвёртое. — Вера положила на клеёнку один лист. — Двадцать четвёртое сентября девятнадцатого года. Нотариальный отказ. Кирилл отказался от своей доли в наследстве отца в мою пользу. Направленный отказ, он обратно не берётся. Шесть лет прошло. Собственность на мне целиком, выписка из реестра вот, вторая страница.
Кирилл поднял голову.
— Мам, я тогда…
— Ты тогда взял пятьсот пятьдесят тысяч на машину. Вот. — Она развернула к нему экран. — Двадцатое сентября, твоё сообщение. «Мам, оформляй всё на себя, мне сейчас деньги нужнее, я у нотариуса подпишу, только не тяни».
Алина наклонилась к экрану. Прочитала. Выпрямилась и посмотрела на мужа так, как до этого смотрела только на Веру.
— И пятое, про «ни копейки». Машина — сорок семь в месяц. Домик на Увильдах — девятнадцать за двое суток. Телефон у Алины — у нас в аптеке девочки такой брали в рассрочку, восемьдесят с чем-то. Аренда двушки в этом районе — тридцать. Денег нет ровно до того места, где начинается моя квартира.
— Так это кредит! — вырвалось у Алины. — Это же не деньги!
— Сорок семь тысяч в месяц — это деньги.
Тамара Николаевна положила ложку на блюдце и не сказала больше ничего. Она замолчала первой из всех, кто сидел за столом.
— Тамара Николаевна, ну вы правда лишнего взяли, — быстро сказал Кирилл. — Я вам сразу говорил: мама у нас человек с документами.
— Ты мне ничего не говорил.
— Ну как не говорил.
Вера убрала лист в папку и завязала тесёмки.
— Чай допивайте, — сказала она.
В понедельник в аптеке она распечатала на рабочем принтере два одинаковых листа. «Требование об освобождении жилого помещения». Адрес, метраж, основание — выписка из реестра. Срок — до двадцать пятого августа. Ниже строка: при неисполнении — иск о выселении.
Вечером положила лист перед сыном на клеёнку.
— Подпиши, что получил. Второй экземпляр мой.
— Мам, это что вообще?
— Это бумага. Ты же говорил, я человек с документами.
— Мам, я тебе не квартирант какой-то, чтоб мне требования вручать!
— Ты мне сын. Требование — квартире.
Он подписал у самого края, кривовато, отвернувшись.
Во вторник Вера позвонила риелтору, которого знала через сменщицу — та в мае продавала бабушкину однушку. В среду по квартире ходил человек с рулеткой и фотографировал коридор. Алина стояла в дверях большой комнаты и к окну его не пускала.
— Вы что, продаёте? А мы?!
— Вы до двадцать пятого августа.
Двадцать третьего они уехали в Копейск. Машину грузили полдня. Манеж не влез, его оставили на площадке, и он стоял там до сентября, пока Зинаида Марковна не позвонила Кириллу сама.
Родню обзвонила Тамара Николаевна. Алина отправила одно и то же сообщение всем номерам по списку: «Бабушка выгоняет двухлетнего ребёнка на улицу и продаёт квартиру, чтобы нам ничего не досталось». Вера прочитала его с телефона Зинаиды Марковны — той тоже прислали, как соседке. К сообщению была приложена фотография Тимофея на мостике. Другой под рукой не оказалось.
В подъезде было ещё одно выступление. Тамара Николаевна стояла на площадке и объясняла всем, кто шёл с работы, что молодые с ребёнком остались на улице. С четвёртого этажа ей ответили, что у неё во дворе месяц стояла машина под два миллиона. Разговор кончился.
Квартиру продали в сентябре за шесть двести. Район, школа, поликлиника через двор — даже сваи не помешали.
На эти деньги Вера взяла две однокомнатные. Одну в своём же районе, в двух остановках от аптечного пункта, за три двести пятьдесят — там и живёт. Вторую в Металлургическом, за два семьсот, с жильцами: люди попросились остаться до пятнадцатого декабря, двадцать тысяч плюс счётчики. Остаток ушёл риелтору, на кухонный гарнитур и на стол, который она поставила у окна.
Кирилл позвонил в конце сентября. Не «прости» и не «мам, я был неправ».
— Мам, у тебя же вторая стоит. Мы бы туда. По-родственному, а то у Тамары Николаевны жить невозможно.
— Она не стоит. Она освобождается пятнадцатого декабря.
— Ну так мы после декабря!
— Хорошо.
Тамара Николаевна с сентября звонит два раза в неделю и присылает голосовые по три минуты: то про очередь в садик, то с новыми расчётами — сколько бы Вера сэкономила, если бы решила по-хорошему. Вера не берёт. Номер стоит на беззвучном, голосовые она удаляет не прослушивая, пока идёт от аптеки до дома.
Как они живут, Вера знает от Зинаиды Марковны: её сестра работает в той поликлинике, куда Алина водит Тимофея. Втроём в одной комнате, Тамара Николаевна во второй. Машину поставили на платную стоянку, потому что во дворе царапают.
Десятого декабря позвонила Алина. Первый раз сама.
— Вера Павловна, оформите квартиру на меня. Не на Кирилла.
— Почему?
— Потому что он платить не будет. Он в январе шины хочет менять. А мне с Тимофеем в декабре некуда.
— Двадцать тысяч. Залог двадцать. Счётчики свои. Оплата до пятого числа.
Пауза была короткая.
— Хорошо.
Пятнадцатого приехал Кирилл. С пакетом мандаринов, в новой куртке, за ключами. Ключи Вера ему не дала. Положила на стол два листа договора найма, распечатанных на аптечном принтере.
— Мам, ты серьёзно? Родному сыну?
— По прайсу, — сказала Вера. — Как всем. И договор не с тобой.
Он читал долго, стоя, не снимая куртки.
В графе «наниматель» Вера вписала своим почерком: Ковалёва Алина Сергеевна.
Вот что бывает, когда свекровь и теща объединяются