— Осторожнее! Тут Славочкины коробки, а ты со своими сумками лезешь, как на разгрузку.
Оксана поставила сумку на пол.
Прихожая однушки на Уралмаше, двадцать минут десятого утра. В проёме кухни стояла Нелли Аркадьевна, мать Вадима: ситцевый халат в мелкую клетку, застёгнутый до горла, при тридцати двух за окном. На указательном пальце качался ключ. Свой.
Коробок было шесть. Ещё чехол с чем-то длинным у батареи и спортивная сумка на обувной полке.
— Славик до сентября поживёт, — объявила Нелли Аркадьевна вместо «здравствуй». — Ему на заводе общежитие только с октября дают. Мальчик один в чужом городе, ты подумай.
Оксана пошла на кухню за водой. Нелли Аркадьевна посторонилась ровно настолько, чтобы можно было пройти боком.
В аптеке всю ночь шёл годовой переучёт: четверо в зале, восемь тысяч позиций, отпустили в девять.
В квартире стояла духота, как в подсобке.
— Кондиционер я выключила, — сказала Нелли Аркадьевна ей в спину. — От него горло. Форточку откроете — и хватит с вас.
Из комнаты вышел Вадим. В одном ухе наушник, в телефоне — разбор вчерашнего матча.
— О, ты уже? — Он глянул поверх экрана. — Ты только не заводись. Славка до сентября, что мы, не люди. Мы с тобой на кухне перекантуемся, ты всё равно до восьми на работе.
— На кухне, — повторила Оксана.
— Ну раскладушку возьмём.
Кухня была шесть метров. Раскладушка вставала в неё только по диагонали, от плиты к холодильнику.
— Меня не спросили.
— А чего тебя спрашивать? — Нелли Аркадьевна удивилась искренне. — Квартира Вадюшина, от отца. Ты тут кто, домоуправ?
— Тут вещи мои, — сказала Оксана. — Стиральная машина, микроволновка, кондиционер. Это к вопросу, где мы перекантуемся.
Вадим вынул наушник и засмеялся.
— Это всё общее, ты что. Кондей я тоже включаю, значит общий.
— Общий?
— Ну а чей? Мы вместе живём. — Он посмотрел на мать, потом на неё и добавил громче, для матери: — Вообще-то ты у меня живёшь.
Нелли Аркадьевна кивнула и поправила ключ на пальце.
Вадим вышел на площадку и позвонил матери. Дверь за собой он не прикрыл.
— Мам, ну всё нормально, чего ты завелась. Оксанка потеснится, ей тут только ночевать. Она у меня живёт вообще-то, у неё тут своего ничего нет.
Через открытую дверь было слышно каждое слово.
— Мне на смену, — сказал он, возвращаясь за кроссовками. — Мам, ты тут с ней по-хорошему.
Смена у него начиналась в двенадцать. Он ушёл в десять сорок.
Квартира и правда была его. Однокомнатная, четвёртый этаж без лифта, наследство от отца — за полгода до того, как они познакомились. На эту квартиру Оксана не претендовала ни дня. Прописана она была у матери на Химмаше, в двушке с проходной комнатой, где собственница — мать.
Всё остальное считалось иначе и считалось до рубля. Стиральную машину она брала три года назад: сорок две девятьсот, своя карта, гарантийный талон выписали на Ковалёву О. В. Микроволновка — восемь семьсот. Кондиционер поставили в апреле, перед сезоном: шестьдесят одна двести, рассрочка на двенадцать месяцев по пять сто, плюс девять тысяч монтажникам. Четыре платежа прошло. Восемь осталось.
Вадим в ту же весну доводил до ума машину: сабвуфер с усилителем в багажник, сорок одна тысяча, «зато звук». Стиралку они тогда обсуждали неделю. Точнее, обсуждала Оксана, потому что Вадим сказал: «Ну возьми, если тебе надо».
Оксана легла в одиннадцать. Спать после ночи не вышло.
За стеной Нелли Аркадьевна перекладывала. Сначала вынесла из ванной корзину для белья и переставила в туалет. Потом сняла с полки Оксанины банки — крем, тоник, ампулы — и ссыпала в пакет, а на полку поставила Славкину бритву и пену. Потом был холодильник: контейнеры с супом переехали вниз, к овощам, верхняя полка освободилась под чужое.
В двадцать минут двенадцатого Нелли Аркадьевна позвонила сыну.
— Вадюш, ты вечером раскладушку купи. В «Уюте» на углу за четыре с половиной, я видела. Нет, ты купи, не она. Она не купит, она у нас копейку считает.
Оксана лежала и слушала, как работает её стиральная машина. Через закрытую дверь барабан действительно гремел.
В половине первого приехал сам Славик. Двадцать шесть лет, из Каменска-Уральского, на завод устроился в июне. Занёс ещё две коробки, красный до ушей, и всё смотрел мимо.
— Тёть Нелль, я правда могу комнату снять. На Эльмаше за тринадцать сдают, я смотрел.
— Молчи! — шикнула она. — Тринадцать тысяч чужому дяде отдавать, когда родня есть? Иди чайник поставь.
Чайник Славик поставил, но кофе достал свой, в пакетиках, из рюкзака. И пил из своей кружки с крышкой, которую потом сам же и вымыл. Чужого он не трогал вообще ничего, и от этого было даже неловко.
К часу Оксана встала.
На столе лежала карамель в кульке и початая пачка чая — привезённые с собой. Чужой чай Нелли Аркадьевна не признавала: «У вас пыль в пакетиках, а не чай». Тапки она тоже возила свои, в пакете, и они стояли у двери ещё с прошлого раза.
Телефон лежал на клеёнке экраном вверх, на громкой связи.
— Да какая она хозяйка, Зоя, — говорила в него Нелли Аркадьевна. — Она там на птичьих правах. Вадюша пустил — она и живёт.
— А техника-то чья? — спросил телефон голосом её сестры.
— Общая, конечно. Что у неё своего-то.
Оксана взяла из сушки чашку.
— Стиралка, микроволновка, кондиционер — по чекам мои.
Нелли Аркадьевна нажала отбой и хлопнула ладонью по клеёнке так, что подпрыгнула карамель.
— Какие чеки?! Ты в его квартире живёшь, в его свете, в его воде, а она чеки достала!
— Коммуналку плачу я. Четвёртый год.
— Ой, посчитала! — Нелли Аркадьевна повернулась к пустой прихожей, будто там сидел полный зал. — Четыре года человек её кормил, поил, крышу над головой давал, а она квитанции копила! Родная кровь — это святое, а ты чужая пришла и хозяйничаешь. Ты в аптеке своей командуй, заведующая нашлась. А тут дом. Тут знай своё место.
Оксана вылила из чашки остывший чай.
— Так и плати молча! — Голос догнал её у раковины. — Тебе сорок лет, ни детей, ни угла своего, тебя мужик в дом взял — так и не спорь!
Оксана закрыла кран.
— Своего угла?
— А где он у тебя? Где?! У матери в проходной комнате?
Угол был. Шесть соток и щитовой дом в саду за Верхней Пышмой — от тётки по отцу. Тётка умерла пять лет назад в феврале, других наследников не нашлось, в октябре Оксана забрала у нотариуса свидетельство и с тех пор говорила про сад одно и то же: потом разберусь, там крыша течёт.
Крыша текла над верандой. В июле это не приговор.
— И вот ещё что. — Нелли Аркадьевна уже успокоилась и перешла на деловое. — Полку в ванной освободи совсем. Верхняя полка в холодильнике Славику. И ключи запасные ему отдашь, он со смены поздно приходит.
— Ключи от чего?
— От квартиры! От чего же ещё!
Оксана вытерла руки и вышла на площадку.
Первый звонок — по объявлению «Грузоперевозки. Фургон, грузчик». Через сорок минут, две восемьсот по городу, плюс шестьсот за четвёртый этаж без лифта.
Второй — в контору, которая ставила кондиционер. Номер стоял прямо на гарантийном талоне. Демонтаж со снятием кронштейна — три пятьсот, мастер будет через час, у него отменился заказ на Пионерском.
Третий — сменщице: «Ларис, я завтра выйду с одиннадцати».
Потом Оксана встала на табуретку и сняла с антресоли коробку из-под утюга. В ней лежали гарантийники, чеки и договор рассрочки. Она разложила бумаги на столе стопкой. Сверху — договор.
— Это что? — спросила Нелли Аркадьевна.
— Это чтобы вы потом не спрашивали.
Монтажник приехал первым. Молодой, в вытянутой футболке. Посмотрел на внутренний блок и спросил только одно:
— К наружному с балкона доступ есть?
— Есть.
— Тогда сорок минут.
Нелли Аркадьевна вышла из кухни, когда он уже раскладывал стремянку.
— Мужчина, вы куда?! Это чужая квартира!
— Я по заявке. Талон на Ковалёву, договор на Ковалёву. Ковалёва — вы?
— Я мать хозяина!
— А, — сказал монтажник и пошёл на балкон перекрывать вентили.
Грузчик позвонил в дверь через двадцать минут — плотный, телефон в чехле на шнурке. Каждую вещь он сначала фотографировал, а потом уже брался.
— Порядок такой. Чтоб потом претензий не было.
Стиральная машина стояла в ванной. Оксана отвернула шланг и подставила таз.
Нелли Аркадьевна встала в дверном проёме.
— Не пущу.
— Пустите, пожалуйста. Тут тяжело.
— Не пущу! Славочка! Славик, иди сюда! Она грабит!
Славик вышел из комнаты. Постоял. Потом молча взялся за машинку с другой стороны и приподнял.
— Тёть Нелль, ну она своё же берёт.
— Ты!.. Предатель!
— Я комнату сниму, — сказал Славик. — Я вам говорил.
Микроволновка уехала следом. Из комнаты Оксана не взяла ничего: телевизор был Вадима, диван — Вадима, тумба — тоже. На месте кондиционера остался светлый прямоугольник обоев и белая заглушка, которую монтажник вставил в отверстие и подровнял ножом.
Нелли Аркадьевна стояла в прихожей с телефоном у уха.
— Вадюша! Она увозит всё, приезжай!.. Как не отпускают?! Сынок, тут чужие люди в квартире твоего отца!
Что ответил Вадим, Оксана не слышала. По лицу поняла: не приедет.
— Тогда я полицию вызову! — крикнула Нелли Аркадьевна и тут же набрала. — Меня грабят! Сына моего грабят, технику вывозят! Кировградская, записывайте!
Опорный пункт был в соседнем доме, участковый пришёл через сорок минут. Форменная рубашка с мокрой спиной, в руке потрёпанный блокнот. Нелли Аркадьевну он выслушал целиком — она говорила три минуты без единой точки.
Потом повернулся к Оксане.
— Ваши документы. И на имущество, если есть.
Оксана подала паспорт и стопку со стола.
Участковый читал долго, по одной бумаге. Гарантийный талон на стиральную машину — дата, модель, фамилия. Чек на микроволновую печь. Договор рассрочки: заёмщик Ковалёва Оксана Владимировна, график платежей, четыре отметки об оплате.
— Кондиционер тоже ваш?
— Мой. Осталось восемь платежей.
— Телевизор, диван?
— Не мои. Стоят на месте.
Он заглянул в комнату, убедился, взял с обеих короткие письменные объяснения и закрыл блокнот.
— Гражданка забирает своё имущество, документы в порядке. Признаков преступления я не вижу. Считаете иначе — обращайтесь в суд, в порядке гражданского судопроизводства, доказывать право на вещи придётся вам.
— Да они не расписаны даже! Она ему никто!
— Тем более, — сказал участковый и ушёл.
Нелли Аркадьевна вернулась на кухню и потянулась к чашке. Рука пошла мимо, задела край, чай выплеснулся на клеёнку и потёк на её тапок. Она смотрела, как капает, и ногу не отодвинула.
Оксана сняла с крючка свою связку, отцепила два ключа — от подъезда и от квартиры — и положила на стол поверх чеков.
— Диван ваш. Телевизор ваш. Дырка в стене закрыта заглушкой.
В двадцать минут восьмого позвонил Вадим. Оксана сидела у матери на Химмаше, между двух узлов в коридоре.
— Ты нормальная вообще?! — Он не поздоровался. — Я без стиралки остался! Мне что, в тазу теперь?! Верни по-хорошему, давай поговорим как люди.
— Говорим.
— Ты мать мою чуть до больницы не довела! Она сидит, у неё двести на сто.
— Скорую вызывали?
Пауза.
— Ну… она таблетку выпила.
Через минуту голос стал мягче.
— Оксан, ну ладно тебе. Погорячились все. Хочешь, я Славку выселю? Или слушай — давай на море в августе съездим. Я отпуск возьму, а?
— Я у тебя не жила, — сказала Оксана. — Я у тебя платила.
Трубку она положила первой.
В девять вечера позвонила тётка Вадима — та самая Зоя.
— Оксаночка, а что случилось-то?
— Спросите у Нелли Аркадьевны. Она вам утром на громкой связи всё объясняла.
Нелли Аркадьевна позвонила сама, через два дня, и сказала два предложения: «Знать тебя не желаю» и «Бог тебе судья». Славик написал коротко: «Оксан, я комнату снял. Извините».
Мать встретила узлы в коридоре без восторга.
— Я тебе говорила: не переезжай без штампа? — Она обходила баулы боком, задевала и каждый раз ойкала. — Четыре года псу под хвост.
— Говорила, — не спорила Оксана.
— И технику куда денем? У меня своя стоит.
— На сад увезу. В субботу.
— На сад! Там крыша течёт.
— Течёт над верандой.
Три дня мать подавала обед молча. На четвёртый купила на рынке два комплекта постельного, положила поверх узла и сказала: «Это на сад. И не думай, что я одобряю».
В субботу технику увезли одной ходкой.
Щитовой дом на шести сотках: две комнатки и веранда. Душ — бак на крыше сарая, к вечеру вода как чай, к утру ледяная. Питьевая — колонка через два участка. Туалет во дворе, и это тоже надо было пережить.
Кондиционер повесил тот же монтажник, на угловой брус. Взял шесть тысяч и предупредил: на щитовую стену — только так, а в октябре снимайте.
К трём часам дня под крышей стояло за тридцать. Комары заходили в шесть, как по графику.
Оксана жарила кабачки на электроплитке и ела на веранде. Ей было ровно. Иногда жарко.
Прошло три недели.
Лариса, вторая провизорша, жила в одном доме с Нелли Аркадьевной, так что сводки приходили сами собой. Нелли Аркадьевна перебралась к сыну «на первое время помочь» и продержалась двенадцать дней: в квартире без кондиционера ей было нечем дышать. Уехала к себе. Соседкам во дворе рассказывает, что сына обобрали до последнего гвоздя и что она это так не оставит. Славик снял на Эльмаше комнату за тринадцать, в октябре обещанное общежитие ему всё-таки дали, и на Уралмаш он с тех пор не заезжал. Вадим два раза в неделю возит пакет с бельём к матери на автобусе — стирает у неё, машинка старая, отжим слабый.
Позвонил он дважды. Первый раз сказал, что всё обдумал и готов начать заново, если она вернёт технику на место. Второй раз — уже про другое.
— Оксан, ну хоть кондей верни на август. Мать задыхается.
— Пусть радуется, что у неё свой стоит, — сказала Оксана. — Я ей его два года назад и подбирала, по скидке.
— Так у неё оконный, он гудит!
— Гудит, — подтвердила Оксана и попрощалась.
Мать приехала на сад в субботу. Обошла дом, потрогала потолок на веранде, сказала, что крышу надо было делать весной, и осталась ночевать. Уехала в понедельник с ведром вишни.
Двадцатого числа Оксана внесла очередной платёж по рассрочке — пять тысяч сто. Списание прошло в двадцать два четырнадцать.
Папа для дочери