— Лар, мама останется у нас. Ей у нас лучше. Ты же понимаешь. Я так решил.
Лариса поставила чайник обратно на подставку. Не налив. Кухня, девятый день после смерти свёкра, четверть двенадцатого ночи. Игорь говорил в оконное стекло, не оборачиваясь. Нина Петровна сидела за столом с чашкой на блюдце и смотрела в скатерть, будто её тут и не было.
— Ей одной там нельзя, — сказал он. — Сорок два года с отцом прожила. Тебе сорок пять, Лар, ты что, не понимаешь?
— Понимаю.
Она села. В голове встала не жалость и не злость, а простая вещь: семьдесят четыре метра, Мотовилиха, три комнаты. Одна — Полинина, шестой класс, стол у окна. Одна — её кабинет, там второй монитор и сметы по четырём объектам. Одна — спальня. Гостевой нет. Её не построили.
— Игорь, а спать она где будет?
— Не сейчас же это обсуждать.
Он вышел на балкон.
Нина Петровна подняла глаза первый раз за вечер.
— Ларочка, я тихонько. Меня и не заметно будет.
Лариса кивнула. Не ответила.
Свекровь жила у них с самих похорон. Привезли на третий день, никто ничего не оговаривал, все понимали — до девятин, а там видно. Сумку из Кировского Игорь собрал сам, ещё тогда. Раскладушку для Полины он тоже принёс сам, из кладовки, и поставил в спальне у стены.
Полина на этой раскладушке уже спала.
Лариса домыла две чашки и выключила свет.
Утром в семь она открыла приложение банка. Не по делу — руки сами. Остаток на накопительном: четыреста шестьдесят тысяч. Копила на замену окон.
Окна подождут, подумала она. Всё теперь подождёт.
Ей сорок пять. Руководитель проектов в строительной компании, пятнадцать лет с Игорем, двенадцать из них — вот в этих стенах. Квартиру она купила по договору купли-продажи за два года до свадьбы, ипотеку закрыла в тридцать восемь, фамилию при замужестве не поменяла — не захотела переделывать пропуск, права и трудовую. Собственник в выписке один. Игорь прописан как член семьи.
Прописан — не собственник. Это Лариса знала твёрдо.
Первые четыре дня она молчала.
Не из мудрости. Просто человек похоронил отца, а женщина за стенкой похоронила мужа, и лезть с квадратными метрами в такую неделю — это надо совсем без кожи родиться.
Она смотрела.
Нина Петровна вставала в шесть. В шесть пятнадцать включала на кухне телевизор — громко, потому что «правое ухо не берёт». В семь выходила заспанная Полина, потому что раскладушка стояла в родительской спальне, а спальня — стенка в стенку с кухней.
На второй день свекровь переставила банки в шкафу.
— Ларочка, у тебя гречка внизу стояла, я наверх убрала, чтоб не отсырела. И крупу надо в стекло пересыпать, в пакетах моль заводится.
— Хорошо.
На третий перевесила полотенца в ванной и сказала, что машинку на такой воде надо гонять на шестьдесят, а не на сорок, иначе всё серое. На четвёртый встретила Полину из школы словами, что девочку надо кормить супом, а не этими вашими макаронами, и что мать целыми днями за компьютером сидит.
— У мамы работа, — сказала Полина.
— Работа, работа. Раньше как-то и работали, и щи варили.
В тот же день Лариса вышла из кабинета за водой и услышала, как свекровь говорит с Хабаровском. Телефон лежал на клеёнке, на громкой — Нина Петровна чистила рыбу, руки в чешуе.
— Да нормально устроилась, Тамар. Комната детская, светлая. Ларка ничего, молчит… Ну а куда она денется, квартира-то Игорёшина, он тут сколько лет живёт.
Лариса налила воды и ушла в кабинет. Дверь закрыла тихо.
Игорёшина.
К вечеру пятого дня стало ясно, что ждать нечего. Ждала, что муж придёт сам, сам предложит хоть какой-нибудь вариант, хоть плохой. Статус «печатает» у него в переписке появлялся только по рабочим вопросам.
Полина легла. Лариса зашла на кухню, где Игорь доедал котлеты.
— Игорь, где мама будет спать?
— Так в Полинкиной. Я же сказал.
— А Полина?
— У нас, на раскладушке. Пока.
— Пока — это сколько?
Он пожал плечами и потянулся к хлебу.
— А работать я где буду?
— Лар, ну не мелочись. Найдём. На кухне вон стол большой.
— На кухне телевизор с шести утра.
— Мать глуховата. Что теперь, убить её?
Сказал спокойно, с ленцой, как про погоду. Поставил тарелку в мойку и ушёл смотреть матч.
Лариса села за стол и посчитала. Она вообще считала быстро, работа такая.
Двушка в Кировском, сорок два метра, приватизирована на двоих поровну. Половина — Нины Петровны и так. Вторая делится на троих, но Игорь с Тамарой обещали написать отказ у нотариуса в пользу матери, Игорь об этом на поминках объявил вслух, с гордостью: «мы люди не такие». Полгода пройдёт — квартира её целиком. Пенсия двадцать восемь. Сдать двушку рядом с заводом — двадцать семь. Снять однушку в её же дворе — двадцать два.
Двадцать восемь плюс двадцать семь минус двадцать два. Тридцать три тысячи на жизнь одному человеку. Больше, чем у них с Николаем было на двоих.
Арифметика сходилась. Не сходился только сын.
Свекровь переставила банки раньше, чем спросила, где ей стелить
Назавтра был ужин. Не поминальный — обычный, макароны с курицей, но Нина Петровна достала из своей сумки палку сырокопчёной в нарядной плёнке, оставшуюся с девятин, и нарезала сама, толсто.
— Ешьте, ешьте, чего добру пропадать.
Полина ковыряла макароны. Она после похорон вообще ела быстро, чтобы уйти.
— Ларочка, — сказала свекровь, — я ведь не насовсем. До Нового года побуду. Или до весны, там видно будет. Тамарка звала в Хабаровск, так там далеко и климат.
Лариса поставила вилку.
— Нина Петровна, до Нового года — это до какого января?
Свекровь замолчала. Ложка задержалась над тарелкой.
Игорь смотрел в макароны так внимательно, будто там была смета.
— Ну ты, Лара, и вопросы задаёшь, — выговорила наконец Нина Петровна. — Как в собесе! Я тебе кто, квартирантка? Я мать мужа твоего! Я его одна подымала, пока Николай по вахтам мотался, я ему на институт с двух работ носила!
— Я не в собесе. Я спросила дату.
— Мам, ну хватит, — сказал Игорь тарелке.
— А что хватит? Пусть прямо скажет — мешаю! Мешаю, да? Я ж на цыпочках хожу, я ж лишний раз чайник не поставлю!
— Вы спите в комнате моей дочери, — сказала Лариса. — На цыпочках ходит она. У неё контрольная в четверг.
Полина подняла глаза от тарелки и тут же опустила.
Нина Петровна поджала губы и стала складывать колбасу обратно в плёнку. Медленно, чтобы все видели, как её обидели.
Скандала не вышло. За столом просто стало тихо, и в этой тишине телевизор в комнате бодро рассказывал про урожай.
Вечером Полина чистила зубы, а Лариса стояла в дверях ванной.
— Мам, — сказала дочь с пастой во рту, — а бабушка Нина насовсем?
— Пока не знаю.
— У меня контрольные. А она телевизор громко. Я в наушниках сижу, всё равно слышно.
— Я поняла.
Больше Лариса ничего не сказала. Полина сплюнула, вытерла рот и ушла в спальню, где раскладушка скрипела под ней при каждом повороте.
Ночью через стену было слышно, как свекровь плачет. Тихо, в подушку. Вставала, шла на кухню, пила воду, возвращалась. В два. Потом в четыре.
Лариса лежала и слушала.
Женщине семьдесят один год. Она сорок два года просыпалась рядом с одним и тем же человеком, а теперь этого человека нет, и в квартире на Гагарина стоят его тапки и его лекарства в тумбочке, которые никто не решается выбросить. Ей там страшно. Не капризно страшно — по-настоящему.
И это ничего не меняло в количестве комнат.
Утром Лариса села за рабочий стол — пока свой, пока в кабинете — и вместо сметы открыла карту города.
Квартиру она подобрала раньше, чем сказала об этом мужу
Подбирала три дня. Не квартиры вообще, а квартиры по правилам, которые сама себе поставила: пешком от подъезда свекрови не больше пятнадцати минут, та же поликлиника, тот же «Магнит» на углу, тот же автобус до кладбища. Однушки, не студии. Не выше пятого. Окна во двор, потому что Нина Петровна не выносила, когда фары бьют в стекло.
Нашлось четыре. Одна отпала: там оставался кот хозяйки, которого просили «иногда покормить».
Суббота. Игорь с утра уехал — «объект горит, я до вечера».
Объект у него горел уже второй выходной подряд.
— Нин Петровна, — сказала Лариса от двери кухни, — поедемте посмотрим квартиру рядом с вашим домом. Чтоб всё знакомое было. Магазин ваш, поликлиника ваша, соседки ваши на лавке.
Свекровь замерла с чашкой.
— Это ты меня выселяешь?
— Это я вас приглашаю посмотреть.
— А Игорь знает?
— Игорь на работе.
Нина Петровна долго молчала. Потом поставила чашку, ушла в комнату и вышла оттуда в кофте с брошкой и в туфлях. В тех самых, в которых была на похоронах.
Ехали молча.
Первая была на четвёртом, окна на дорогу, обои в разводах. Риелторша Оксана, с брелоком в виде пластиковой ракушки, бодро говорила про «отличную транспортную доступность». Свекровь обошла комнату по периметру, потрогала батарею и сказала:
— Холодная.
— Так лето, — сказала Оксана.
— Значит, и зимой холодная.
Вторая — в двух минутах от её собственного подъезда. Третий этаж, окна во двор, кухня девять метров, ремонт старый, но живой, балкон застеклён. Двадцать две тысячи, счётчики отдельно.
Нина Петровна вошла и остановилась посреди комнаты.
Потом подошла к окну. Внизу у песочницы сидели две женщины в панамах, и одну из них она знала сорок лет — Валентина, вместе стояли в заводской столовой.
Свекровь села на подоконник. И заплакала — молча, только плечи ходили.
Лариса сходила на кухню, налила воды из-под крана и принесла. Оксана деликатно вышла в подъезд.
— Ты пойми, — сказала Нина Петровна, не поворачиваясь. — Я ж к вам не просилась. Я Игорю сказала: страшно мне, Игорёша. А он: не переживай, мам, я всё решу. Я думала, он со мной побудет недельку. А он собрал мою сумку и повёз.
Вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Я ж вижу, что мешаю. Я не слепая, Ларочка. Только он же сын. Как я ему скажу — не надо, мне у невестки плохо? Он обидится.
— Мне не плохо, — сказала Лариса. — Мне негде.
— Так и есть, — вздохнула свекровь. — Так и есть.
Посидела ещё. Огладила подоконник ладонью: широкий, на такой хорошо рассаду ставить.
Потом позвала:
— Оксана! Оформляйте.
Вечером Игорь снял ботинки в прихожей и спросил:
— Ну и?
— Мама выбрала на Гагарина, шестьдесят два. Третий этаж, окна во двор. Двушку сдаём через агентство, деньги ей на карту.
Он постоял.
— Ясно.
И ушёл к телевизору.
Разговор случился позже, когда все легли. Игорь пришёл на кухню за водой и остался стоять с кружкой.
— Ты что, серьёзно свекровь после похорон на улицу выставишь? Ты человек вообще? Она мать. Я сын. У тебя своя мать жива-здорова, тебе не понять.
Лариса положила полотенце на стол.
— Я не выставляю. Я говорю, что комнаты нет.
— Найти можно было!
— Где?
— Ну… — он повёл кружкой в сторону коридора. — Полинка потерпела бы.
— Полине двенадцать. Она на раскладушке с похорон. Две недели уже.
— Мелочишься.
Лариса вышла в коридор и вернулась с двумя листами. Положила на стол. Не пачку — два листа.
Первый — выписка. Собственник один, она. Дата регистрации права — на два года раньше даты их свадьбы, это видно даже человеку, который не любит читать документы.
Второй — планировка. Три комнаты, обведённые ручкой, и три подписи её почерком: «П.», «раб.», «спальня».
— Игорь, квартира моя. До тебя. По документам. Я решаю, кто здесь живёт.
Он смотрел на выписку так, будто там сейчас найдётся подвох.
— Ты мне этим в лицо тычешь?
— Я показываю, почему решать не тебе. Ты решил за меня. Так не работает.
— Я думал, мы семья, а не собственники!
— Мы семья. Поэтому я нашла ей квартиру в двух минутах от её подъезда, а не отправила в Хабаровск.
Игорь поставил кружку мимо подставки, вода плеснула на клеёнку, и он ушёл в спальню, не вытерев.
Мужчина, который неделю назад единолично распоряжался семьюдесятью четырьмя метрами, сегодня даже кружку не донёс.
Утром он с ней не разговаривал. Днём прислал сообщение: «Договор аренды подпиши сама, я на объекте».
Сумки Игорь выгрузил, а наверх мать поднялась одна
Переезжали в конце июля. Игорь взял машину у соседа, свалил у подъезда две сумки и коробку с фотографиями, сказал «ну всё» и уехал на работу. Наверх не поднялся. Нина Петровна поднялась сама.
Полина вернулась в свою комнату в тот же вечер. Раскладушку убрали на антресоль. Контрольную по математике написала на пять — сказала об этом между делом, доедая суп, и ушла к себе, и дверь закрыла.
Двушку в Кировском сдали через агентство за двадцать семь тысяч, деньги приходят Нине Петровне десятого числа. Оксана потом ещё звонила, предлагала «вести и вашу квартиру, если что». Лариса поблагодарила и отказалась.
Игорь три недели отвечал односложно. В сентябре, в первый холодный вечер, поехал к матери и привёз ей масляный обогреватель — сам купил, сам доволок, сам подключил. За пятнадцать лет впервые сделал для матери что-то без жены. Свекровь позвонила через неделю: «Ларочка, мне тут тихо. И Валентина из первого подъезда ко мне на чай ходит». Тамара написала в мессенджер поздно ночью по пермскому: «Спасибо, что не бросили. И спасибо, что не забрали. Я бы не смогла ни то, ни другое».
Запасной ключ от квартиры на Гагарина Лариса повесила в прихожей на свободный крючок — свой, отдельный, не рядом с ключами Игоря.
— Да, это моя премия. Нет, я не обязана оплачивать санаторий свекрови и её капризы!