Тридцать пять тысяч. За стол. С человека.
Оля перечитала сообщение сестры три раза, пока стояла в очереди на кассу с корзиной, где лежали гречка, две пачки пельменей и стиральный порошок по акции. Телефон в одной руке, корзина оттягивала другую.
«Плюс аренда веранды делится на всех. Плюс ведущий. Плюс декоратор. Я тебе потом точную цифру скину, но ориентируйся на сорок с носом», — дописала Марина.
— Женщина, вы платите или нет? — сказала кассирша.
Оля заплатила. Четыреста восемьдесят рублей. Убрала карту, на которой до зарплаты оставалось ещё одиннадцать дней и примерно столько же тысяч.
Свадьбу племянницы, Марининой дочки Кристины, готовили с февраля. Оля узнавала об этом урывками — то сестра пришлёт фотографию платья за сто двадцать тысяч с подписью «ну как, не слишком?», то скинет меню, где Оля половину слов прочитать не могла.
— Мам, а что такое «конфи из утки»? — спросила дочь Оли, Даша, заглянув через плечо.
— Утка, наверно. Дорогая.
— А «крем-брюле с трюфелем»?
— Даш, иди уроки делай.
Дашке было шестнадцать, и она уже поняла больше, чем Оле хотелось бы. Что мама второй месяц не покупает себе ничего, кроме еды. Что папа ушёл три года назад и алименты платит, когда вспоминает. Что тётя Марина живёт в другом мире, где утка бывает «конфи».
Позвонила Оля вечером, когда Дашка ушла спать.
— Марин, я по свадьбе. Ты не сердись только.
— Уже сержусь, — засмеялась сестра. — Говори.
— Я не потяну сорок тысяч. За себя ещё как-то, но нас же двое, Дашка тоже приглашена. Это восемьдесят. У меня столько нет.
В трубке помолчали.
— Оль. Ну ты чего. Это же Кристинка. Она тебя с пелёнок знает, ты ей крёстная.
— Я помню, что я крёстная. Я поэтому и звоню, а не просто отказываюсь.
— Так возьми в долг. У тебя же карта есть, лимит какой-то. Все берут. Я вон полтора миллиона на эту свадьбу вложила, думаешь, у меня они в тумбочке лежали?
— У тебя Серёжа зарабатывает. А у меня зарплата тридцать две.
— Ой, вот только не прибедняйся, — голос сестры стал жёстче. — Знаю я твоё «тридцать две». Ты просто тратить не умеешь и всё под себя гребёшь. Дашке телефон новый купила? Купила. А на племянницу родную денег нет?
Оля закрыла глаза. Телефон Дашке достался от Олиной коллеги, за три тысячи, с треснутым углом, потому что старый вообще перестал заряжаться.
— Марин, я не могу.
— Ну не можешь и не можешь. Только имей в виду: у нас все скидываются одинаково. Все на одном уровне. Я не буду перед людьми объяснять, почему у меня родная сестра за половину стола платит. Это унизительно. Или как все, или…
— Или что?
— Или сиди дома, — сказала Марина. И, помолчав, добавила мягче: — Ты нам не по карману, Оля, честно тебе говорю. Не тянешь ты этот уровень. Не позорься.
— Спасибо, сестрёнка. Прямо в лоб.
— Да я по-доброму. Ну что ты как маленькая.
Через неделю выяснилось, что дело не только в деньгах.
Мама позвонила Оле в обед, прямо на работу, чего никогда не делала.
— Оленька, а вы с Дашей на свадьбу-то едете?
Оля вышла в коридор, отвернулась от коллег.
— Мам, я пока не знаю. Дорого очень.
— Марина сказала, что вы отказались. Что тебе «уровень не тот».
Вот оно как. Сестра уже всем разнесла свою версию.
— Мам, я не отказывалась. Я сказала, что восемьдесят тысяч за нас двоих не потяну. Это не отказ, это правда.
— Восемьдесят? — мама задохнулась. — За что восемьдесят?
— За стол. Там утка эта, декоратор, веранда. Марина всех обложила по сорок с человека.
Мама замолчала так надолго, что Оля решила — связь оборвалась.
— Мам?
— Я думала, две тысячи, как обычно, подарок в конверт. А тут… — Голос у мамы дрогнул. — А меня-то не спрашивали. Мне сказали просто: платье надень нарядное и приезжай. Я, значит, бесплатно, а ты за деньги.
— Ты бабушка невесты, тебя не считают.
— А тебя, значит, считают. Крёстную. — Мама помолчала. — Не пущу я это так. Позвоню Маринке.
— Мам, не надо. Хуже сделаешь.
Но мама уже положила трубку.
Хуже она и сделала. Оля потом восстанавливала картину по кусочкам — что-то мама рассказала, что-то Марина в раздражении высыпала в сообщениях.
Мама позвонила Марине и сказала всё, что думает про сорок тысяч, про утку и про то, что родную сестру за порог выставляют. Марина обиделась. Сказала, что мама лезет не в своё дело, что это Кристинина свадьба и молодым решать, а не старикам с их «конвертами по две тысячи».
— Ты бы, мама, вообще молчала, — сказала Марина. — Тебя вон вообще бесплатно зовут, из уважения. А ты за Ольку впрягаешься, которая нищету развела и гордится.
Мама заплакала. Марина бросила трубку.
А вечером Кристина — та самая невеста, крестница, которую Оля с трёх дней жизни на руках держала, — прислала Оле голосовое.
Оля включила его на кухне. Дашка как раз мыла посуду и обернулась.
— Тёть Оль, — голос у Кристины был капризный, усталый, отрепетированный, — я не хотела вмешиваться, но раз такое дело. Вы маму расстроили очень. Мы вообще-то не обязаны никого звать, это наш день, самый важный в жизни. Мы хотим, чтобы все были на уровне, красиво, чтобы фотографии потом не стыдно. А вы устроили драму из-за денег. Приезжайте, если хотите, но тогда уж по-человечески, а не половинку оплачивайте. И бабушку с собой не берите в её кофте, которой сто лет. Простите, но это правда.
Дашка выключила воду.
— Мам. Она про бабушку сейчас серьёзно?
— Даш.
— Я слышала. «В её кофте, которой сто лет». — Дашка вытерла руки о джинсы. — Мам, не едем мы к ним. Я не хочу.
Оля смотрела на дочь и молчала. Внутри поднялось что-то тяжёлое, и она с силой поставила чашку на стол.
А потом позвонила мама. И то, что она сказала, перевернуло всё.
— Оленька, я тут подумала. Раз такое дело — приезжайте вы ко мне. Двадцать первого, в субботу, как раз когда у них эта свадьба. Я вам своё застолье устрою. Не с уткой, конечно. Но по-человечески.
— Мам, ты чего. Тебе нельзя волноваться, у тебя давление.
— А я и не буду волноваться. Я буду внучку кормить. Приезжайте, я вас жду. И знаешь что — я на свадьбу не поеду. Раз меня в моей кофте стыдятся — так я лучше дома с теми, кто меня любит.
Оля села на табуретку.
— Мам. Ты уверена?
— Я, Оленька, семьдесят два года прожила. Первый раз уверена.
Двадцать первое июня. Оля с Дашкой ехали к маме на электричке — сорок минут до Купавны, потом пешком мимо гаражей. Оля везла сумку: пельмени, которые они с Дашкой налепили накануне сами, полкило докторской, шоколадные конфеты для мамы, которые та любила ещё с молодости, и бутылку шампанского — самого простого, за триста рублей. На колбасу и конфеты ушло всё, что оставалось до зарплаты. Оля посчитала в уме на платформе: после этой поездки на карте останется рублей семьсот. Как-нибудь.
— Мам, а тётя Марина сейчас, наверно, на веранде своей сидит, — сказала Дашка, глядя, как за окном тянутся дачные заборы. — Утку ест.
— Ест.
— А мы пельмени.
— А мы пельмени, — согласилась Оля. И вдруг засмеялась, сама не зная чему.
Мама встретила их у калитки. В той самой кофте — синей, с вытертыми локтями, в которой её стыдились. Обняла Дашку так, что та охнула.
— Внученька моя приехала. Худая-то какая. Идёмте, идёмте, я уже картошку поставила.
В маленьком доме пахло жареным луком и чем-то ещё, детским, забытым. На столе — салат, отварная картошка, селёдка, банка солёных огурцов из погреба. Никакого декоратора. Дашка вдруг притихла, а потом сказала:
— Баб, а можно я тут жить буду?
— Живи, — серьёзно ответила мама. — Комната есть.
А в это время в тридцати километрах, на веранде загородного ресторана с видом на пруд, всё шло не так гладко, как на фотографиях.
Оля узнала об этом позже, и не от Марины. Позвонила двоюродная сестра Таня, которая на свадьбе была и всё видела.
— Оль, ты не представляешь, что тут творилось, — тараторила Таня в трубку через два дня. — Веранду эту продуло, ветер с пруда, все в лёгких платьях сидят синие. Утку привезли холодную, потому что кухня далеко. Ведущий, за которого сорок тыщ отвалили, шутки шутил такие, что бабушки краснели. А Кристинка с Мариной весь вечер собачились — то ли из-за музыки, то ли из-за фотографа, я не поняла. Серёга, муж Маринин, вообще в телефон уткнулся и молчал. Сидят все нарядные за этим столом дорогущим — и молчат. Как на поминках, честное слово.
— А чего звонили-то? — спросила Оля.
— Так вот. Марина в какой-то момент выпила и говорит: «А где мать? Где Оля?» Я говорю — так ты ж их не позвала толком. А она: «Как не позвала, я всех звала». И начала матери названивать.
Оля вспомнила. Телефон у мамы тогда зазвонил в разгар вечера, когда они уже спели все песни, какие мама помнила, а Дашка стащила с антресолей старый мамин фотоальбом и они его разглядывали втроём, хохоча над снимками, где молодая мама в платье-колокол.
Мама тогда посмотрела на экран, увидела «Марина», и Оля напряглась. Но мама включила громкую связь и сказала спокойно:
— Алё, доченька. Как свадьба?
— Мам, ты где? — голос Марины был резкий, но в нём слышалось что-то ещё. — Я тебе три раза звонила.
— Дома я. С Олей и Дашей. Мы вот пельмени доедаем, фотографии старые смотрим. Хорошо у нас, тепло.
Молчание в трубке.
— Вы… все вместе? — тихо спросила Марина.
— Все вместе. Даша вон говорит, у меня жить останется. — Мама засмеялась. — Ну а вы как там, на веранде?
Марина не ответила на вопрос.
— А чего вы ко мне не приехали? — сказала она вдруг, и голос у неё поехал.
Оля забрала у мамы телефон.
— Марин. Ты сама сказала — не по карману мы тебе. Забыла?
Трубка помолчала. А потом там, на дорогой веранде, за столом с холодной уткой, Марина заплакала. Некрасиво, в голос, так, что Оля слышала, как кто-то рядом говорит «Марин, ты чего, Марин, перестань, люди же».
— Оль. Оль, я дура. Оль, у нас тут так тоскливо, ты не представляешь. Я полтора миллиона вбухала, а сижу и выть хочу.
— Ну так это ты сама устроила, — сказала Оля. Без злости уже. Просто устало.
— Можно я приеду? К маме. Прямо сейчас.
Оля посмотрела на маму. Мама смотрела на неё и качала головой — не запрещая, а как бы говоря «сама решай».
— Приезжай, — сказала Оля. — Только знаешь что, Марин. Ты пельмени по дороге не покупай. У нас есть. И маме про кофту извинись. Слышишь?
— Слышу, — всхлипнула Марина.
Приехала она в двенадцатом часу ночи, одна, без Серёжи, без Кристины — те остались догуливать свадьбу, за которую было заплачено. В нарядном платье, помятом, с потёкшей тушью. И в руках у неё был пакет, а в пакете — три батона докторской колбасы.
— Я не знала, что взять, — сказала Марина, стоя на пороге, глупо держа этот пакет. — Магазины закрыты уже. Только круглосуточный на заправке. Там колбаса была. Я взяла. Много взяла, на всякий случай.
Мама вышла в прихожую в халате.
— Ну заходи, — сказала она. — Чего в дверях стоишь.
Марина сделала шаг и вдруг ткнулась маме в плечо, как маленькая, и опять заплакала. Мама гладила её по спине и приговаривала «ну всё, всё, приехала и приехала», а сама смотрела поверх Марининой головы на Олю. И взгляд у мамы был не торжествующий, а какой-то усталый. Будто она всё это уже сто раз видела и знала, чем кончится, и радости в правоте своей не находила.
Оля забрала у сестры пакет с тремя батонами. Отнесла на кухню, положила в холодильник, где уже лежала их с Дашкой докторская, недоеденная. Теперь колбасы было четыре пачки на пятерых. Куда столько, подумала Оля. Ну да пусть лежит.
Она вернулась в комнату. Дашка спала на диване, подтянув колени. Марина сидела за столом, всё ещё в своём свадебном платье, и мама наливала ей чай. Оля села рядом, отодвинула тарелку с остывшими пельменями.
— Будешь? — спросила она сестру.
Марина кивнула. Оля положила ей три пельменя, самых целых, не разварившихся. Марина взяла вилку, посмотрела на них, будто не помнила, как это едят.
За стенкой скрипнула кровать — мама пошла стелить гостье. Дашка во сне повернулась к стене. Оля сидела и смотрела, как сестра ест пельмени руками, потому что вилкой в нарядном платье почему-то не получалось, и капает на подол, за который заплачено сто двадцать тысяч, и не замечает этого.
Оля пододвинула ей солонку.
Недооценила