Лариса Петровна держала кружку двумя пальцами, на отлёте, будто выносила чужой носок.
— Верунчик, а это чья на подоконнике?
Вера подняла голову от монитора.
— Моя, Лариса Петровна.
— Ну вот. А если бы клиент зашёл?
— Клиенты в переговорную заходят.
— А если бы не в переговорную?
Двенадцатый год Вера отвечала на этот вопрос и ни разу не придумала, что тут вообще можно ответить.
— Уберу.
— Да я уже убрала, — Лариса поставила кружку на стол. — Мне не трудно. Мне вообще ничего не трудно, ты же знаешь.
Офис фирмы «Оникс» занимал две комнаты на втором этаже бывшего проектного института на Батурина. Натяжные потолки, окна, двери, двадцать два года на рынке, отзывы на карте четыре и восемь. За окном стояла берёза, которую каждую весну обещали спилить и не спиливали. На подоконнике у Веры жила рассада петунии в стаканчиках из-под сметаны.
В десять сорок пришёл Артём. Прошёл мимо, кивнул, сел в кабинете напротив, за дверью с табличкой «Коммерческий директор». Артёму было двадцать восемь, он был сын Ларисы Петровны, и рабочий день у него начинался тогда, когда начинался.
В прошлый вторник Вера опоздала на четыре минуты — тридцать шестой встал на Луначарского, вышла, шла пешком. Написала объяснительную. От руки, на листе А4, потому что Лариса Петровна не признавала объяснительных, набранных на компьютере: «так человек не думает, так человек кнопки нажимает».
— Люд, — сказала Вера в бухгалтерию, — а у нас за апрель премия по «Восточному» будет?
Люда, бухгалтер, пятьдесят восемь лет, сняла очки и потёрла переносицу.
— Тебе честно или как обычно?
— Как обычно.
— Как обычно — будет.
— А честно?
— А честно — я приказа не видела.
Вера кивнула и вернулась к смете. Двести сорок два квадрата, глянец, белый, двухуровневый в холле, светильники клиента. Она считала быстро и почти не ошибалась: за двенадцать лет рука сама знала, где заказчик начнёт торговаться.
В час дня Лариса Петровна вышла из кабинета с распечаткой.
— Вер, я тут твою смету поправила.
— Какую?
— По Ковалёвым. У тебя там вечно.
— Что вечно?
— Ну вот это твоё вечное, — Лариса положила лист на стол текстом вниз, как результат анализов. — Ты не обижайся. Я же не со зла. Я просто вижу.
Вера перевернула лист. Изменена была одна цифра: доставка с шестисот на восемьсот.
— У нас же по прайсу шестьсот.
— По прайсу шестьсот, а бензин ты видела почём?
— Так надо прайс менять.
— Вер. — Лариса посмотрела на неё тем долгим взглядом, каким смотрят на человека, который в сотый раз не понимает простого. — Ну вот кто из нас директор?
Вечером Вера грела котлеты и слушала, как Сергей моется в ванной. Он приехал в девятом часу, с двух объектов, руки в пыли до локтя, на щеке белая полоса от профиля.
— Ну как? — спросила она, когда он сел.
— Нормально. В Юрьевце потолок посадили, потом переделывать будем, у них стены гуляют.
— Она мне сегодня смету поправила.
Сергей молча ел. Потом сказал:
— А мне сегодня сказала, что я Тимура распустил.
— А ты?
— А я сказал, что Тимур один вчера до одиннадцати вечера сидел на Верхней Дуброве.
— А она?
— А она сказала, что это его проблемы, что он медленно работает.
Вера села напротив.
— Серёж. Она же с тобой так же, как со мной.
— Она со всеми так.
— Это не ответ.
— Это ответ, Вер. — Он отодвинул тарелку. — Она такая. Она всегда такая была. Она меня в четвёртом классе за уши таскала, потому что я хлеб не тот купил. Отец её слушал, мать её слушала, все её слушали. Это фирма отца, понимаешь? Он её с нуля поднимал, из гаража.
— Из гаража, который достался тебе. А фирма — ей.
Сергей встал и пошёл за чайником.
— Отец так решил.
— Отец умер восемь лет назад.
— Вот именно. И тема закрыта.
Тема была закрыта. Она была закрыта в восемнадцатом, в двадцатом, в прошлом декабре и позавчера. Вера убрала со стола.
Про Абхазию придумала Ольга.
Ольга работала в турагентстве «Пять морей» на Гагарина, они учились вместе с четвёртого класса, и раз в месяц Вера заходила к ней просто так, посидеть двадцать минут.
— Слушай, — сказала Ольга в марте. — Ты в отпуске когда была?
— В прошлом году. Мы картошку сажали.
— Вера. — Ольга развернула к ней монитор. — Гагра. Гостевой дом на Абазгаа, второй ряд, до моря четыреста метров, завтраки, кондиционер. Десять дней. С перелётом до Сочи и трансфером — сто двенадцать на двоих.
— Сто двенадцать.
— Предоплата тридцать пять, остальное до двадцать пятого мая. Четырнадцатое — двадцать четвёртое июня. Море там в июне уже нормальное, не как у нас в Клязьме.
Вера смотрела на фотографию. Балкон, белые перила, кусок зелени, за зеленью — серое пятно, наверное море.
— Мне надо с Серёжей.
— Ты с ним двенадцать лет, ты знаешь, что он скажет.
Сергей сказал:
— Сколько?
Потом сказал:
— А давай.
Потом сел на диван и минут сорок листал в телефоне фотографии колоннады, набережной и какого-то кафе, где на столе лежала хачапури-лодочка размером с тапок.
— Я на море был в две тысячи седьмом, — сказал он. — В Лазаревском. С отцом ездили, он тогда «газель» покупал в Краснодаре, мы на обратном пути три дня стояли.
— И как?
— Холодное было. Май.
— В июне тёплое.
— В июне тёплое, — согласился он.
Тридцать пять тысяч отдали третьего марта. Ваучер и бронь Вера распечатала на работе, в обед, когда Ларисы не было, — дома в принтере кончился картридж. Принтер печатал медленно, лист за листом. Вера забрала ваучер, сложила вчетверо, сунула в сумку и пошла к телефону, потому что звонили Ковалёвы. Последняя страница, с адресом гостевого дома и суммой, вылезла уже без неё.
В апреле она купила шляпу. Соломенную, с широкими полями, за девятьсот рублей в переходе у вокзала. Принесла домой, померила перед зеркалом в коридоре, засмеялась и убрала в шкаф на верхнюю полку.
Лариса Петровна спросила в конце апреля:
— Верунчик. Ты в июне куда-то собралась?
— В отпуск. Я заявление в марте писала, вы подписали.
— Я много чего подписываю.
— С четырнадцатого по двадцать четвёртое.
Лариса села на стул для посетителей. Сложила руки на коленях.
— А кто тут работать будет?
— Я Люде всё передам, там нечего передавать, у нас в июне…
— В июне у нас сезон, Вера. — Она никогда не говорила «Вера». Говорила «Верунчик», а когда «Вера» — значит, разговор начался. — В июне люди в отпуска уезжают и ремонты заказывают. Это самые деньги. А ты мне — я на море.
— Я говорю, что у меня отпуск.
— И Серёжа с тобой?
— И Серёжа.
Лариса помолчала. Потом улыбнулась.
— Слушай, а давайте я вам Артёма с Кристиной подкину? У них как раз с отдыхом ничего не складывается. Возьмёте ещё номер, они молодые, им весело. А то вы вдвоём там сидеть будете, скучать.
— Мы не будем скучать.
— Ну как знаешь. Я по-хорошему предлагаю. — Она встала. — А я, значит, одна тут. Как всегда одна.
Девятого мая жарили шашлык на даче в садах за Судогодским шоссе. Ездили каждый год — Лариса, Артём с Кристиной, Люда, Тимур с женой, ещё двое монтажников, соседка Валентина с мужем. Стол выносили во двор, под яблоню, накрывали клеёнкой в подсолнухах.
Вера привезла салат и пирог с капустой. Сергей возился с мангалом. Тимур рассказывал, как клиентка требовала потолок «как в клипе, где певица на белой машине едет».
— И что ты?
— А я говорю: покажите клип. Она показала. Я говорю — это подсветка. Она говорит: вот и сделайте подсветку.
Все смеялись. Вера тоже смеялась. Было тепло, редко когда девятого мая так тепло.
— Кстати, — сказала Лариса, разливая по стопкам. — А у нас Вера с Серёжей на море едут. В Абхазию.
— Здорово-то как, — сказала Валентина.
— Здорово, конечно. — Лариса поставила бутылку. — Верочка, ты только не обижайся, я по-доброму, ты знаешь, я всегда прямо. Вам-то хорошо. Вы вдвоём. Ни забот, ни хлопот, ни детей, ни внуков. Хочешь — на море, хочешь — куда. У меня Артём, у Люды двое, у Вали трое, мы никуда. А вы свободные люди.
Тимур смотрел в тарелку.
— И я ж помню, — продолжала Лариса, — сколько мы тогда на эти ваши процедуры денег отдали. Триста восемьдесят, как сейчас помню. Полтора года собирали. И всё зря. Ну так хоть теперь поживите для себя, кто вам мешает.
Стало очень тихо. Где-то за забором работал триммер.
Люда сказала:
— Лар, а огурцы у тебя откуда? Свои уже?
— Из теплицы. Пятого сняла первые.
Вера встала и пошла к машине. Открыла дверь, села на пассажирское, закрыла. Смотрела, как в лобовое стекло изнутри бьётся мошка.
Сергей пришёл минут через двадцать. Принёс тарелку.
— На, поешь.
— Я не хочу.
— Вер, ну она же не подумала.
— Она подумала.
— Она вообще не думает, когда говорит, ты же знаешь…
— Серёж. — Вера повернулась к нему. — Она сумму назвала. Триста восемьдесят. Она эту сумму двенадцать лет помнит.
Он поставил тарелку на капот.
— Она нам сто пятьдесят тогда дала.
— И мы отдали.
— Отдали.
— Так почему она помнит?
Сергей не ответил. Постоял, взял тарелку обратно.
— Пойдём, а то неудобно.
Про отпуск Вера узнала шестнадцатого мая, случайно.
Люда позвала её подписать ведомость и, пока Вера расписывалась, сказала, не поднимая глаз:
— График отпусков смотрела?
— В марте смотрела.
— Посмотри ещё раз.
Напротив её фамилии стояло: с третьего по шестнадцатое ноября. Приказ от пятнадцатого мая. Подпись Ларисы Петровны.
— Люд, я в марте заявление писала.
— Я знаю. Я его в папку подшивала. — Люда сняла очки. — Вер, я тут двадцать лет. Я тебе как человеку скажу: там ещё по Серёже есть.
— Что по Серёже?
— Бригаду поставили на школу в Юрьевце. С десятого июня по тридцатое. Контракт, сроки, штрафы. Приказ вчера.
Вера стояла и держала ведомость.
— Она с марта знала.
— Она с марта знала, — сказала Люда.
Лариса Петровна разговаривала по телефону с поставщиком про колеровку. Подняла палец: подожди. Вера ждала четыре минуты.
— Ну?
— Лариса Петровна, у меня отпуск в июне.
— У тебя отпуск в ноябре.
— У меня заявление подписано. И по Трудовому кодексу перенести отпуск можно только с моего письменного согласия. Я его не давала.
— Заявление — это заявление, а приказ — это приказ. — Лариса отложила телефон. — Хочешь — иди в трудовую инспекцию. Сходи, Вер, правда сходи. А потом вернёшься, и мы с тобой сядем и посчитаем, кто у нас в июне на Юрьевце работает и с каких денег тебе оклад платят.
— У нас путёвка. Мы предоплату внесли.
— Ну и съездишь ты в свою «Магнолию» в ноябре. В ноябре вообще дешевле, мандарины пойдут.
Вера замолчала.
— Откуда вы знаете, что «Магнолия»?
— Что?
— Я вам не говорила название. Я никому на работе не говорила название.
— Ой, ну ты мне говорила.
— Не говорила.
— Значит, Серёжа.
— Серёжа тоже не говорил.
Лариса положила телефон экраном вниз.
— Я твою бумажку в принтере нашла. — Она сказала это спокойно, даже с обидой. — Ты распечатала и не забрала. В общем принтере. В офисе. Я подошла — лежит. Я что, не должна смотреть, что у меня в офисе печатают? Я тут за всё отвечаю, между прочим.
— Это было третьего марта.
— Ну и что?
— Третьего марта. Вы два месяца молчали. А приказ на ноябрь подписали пятнадцатого мая.
Лариса откинулась в кресле и посмотрела в потолок.
— Знаешь что. Знаешь что, Вера. — Она открыла ящик, достала сложенный вчетверо листок, развернула, положила перед Верой. — На. Читай.
Бумажка из поликлиники. Приём терапевта, давление сто восемьдесят на сто, направление к кардиологу.
— Позавчера. Я с прошлого года на таблетках. Каждое утро — две. И всё из-за чего? Из-за того, что я тут одна за всё отвечаю, а вокруг меня все обиженные ходят. Все несчастные. У всех отпуск, у всех планы, а Лариса пусть тянет.
— Лариса Петровна…
— Ты думаешь, мне легко? Я к врачу пошла впервые за четыре года, потому что уже темнеет в глазах. — Она сложила бумажку. — А ты мне про принтер.
Через сорок минут из-за двери было слышно, как Лариса Петровна кричит в трубку:
— Какой шестой профиль? Я вам заказывала шестой? Я вам заказывала шестой?! Вы мне в понедельник привезёте, или я с вами работать перестану, вы поняли? Записываю: понедельник, до одиннадцати!
Голос был очень крепкий.
Деньги лежали на карте у Сергея. Семьдесят семь тысяч, доплата, срок до двадцать пятого мая.
Двадцать первого вечером Вера сказала:
— Надо Оле перевести. Я завтра зайду.
Сергей сидел на кухне и смотрел в стол.
— Вер. Я деньги отдал.
Она поставила чайник обратно на плиту.
— Кому?
— Лар. У неё кассовый разрыв. Поставщику надо было, профиль, они по предоплате работают. Она до пятнадцатого вернёт.
— До пятнадцатого чего?
— Июня.
— Доплата двадцать пятого мая.
— Ну перенесём поездку.
Вера села.
— Ты когда отдал?
— В понедельник.
— В понедельник. А сегодня среда.
— Я не знал, как сказать.
Она смотрела на него. Он был большой, в растянутой футболке, с этой белой полосой на щеке, которая не отмывалась уже пятый год.
— Ты знал про приказ на ноябрь?
Он не ответил.
— Ты знал?
— Мне Тимур сказал. В пятницу.
— В пятницу. А в понедельник ты отдал ей деньги за нашу поездку.
— Это не за поездку. Это в кассу.
— Это семьдесят семь тысяч, которые мы собирали с января.
Сергей встал.
— А что я должен был сделать? Сказать сестре — нет? Ты понимаешь, что будет, если фирма встанет? Я где работать буду? Ты где работать будешь? Тебе сорок девять, ты двенадцать лет сметы считаешь, тебя куда возьмут?
— То есть ты меня пугаешь.
— Я тебе объясняю!
— Ты меня пугаешь тем же, чем она тебя пугает.
Он ударил ладонью по столу. Не сильно, но чашка подскочила.
— Это семейное дело, Вера! Отцовское! Ты в нём человек посторонний, ты этого никогда не понимала!
Стало тихо.
Он сам услышал. Она видела, как он услышал. Открыл рот, чтобы что-то добавить, и не добавил.
— Ясно, — сказала Вера.
— Вер, я не то…
— Я поняла.
Она выключила чайник и ушла в комнату.
Через полчаса он заглянул в дверь:
— Ну отдых подождёт, Вер. Не последний год живём.
Слово в слово. Даже интонация была её.
Мамина однушка на Добросельской стояла пустая с апреля. Квартирантка съехала, новую Вера не искала, всё было некогда, шестнадцать тысяч в месяц как бы и не пропадали, а как бы и пропадали.
В субботу она съездила туда, открыла окна, вымыла пол, вытрясла покрывало. Пятый этаж без лифта, во дворе тополь, из окна видно крышу «Пятёрочки». Мамина полка с книжками, мамина клеёнка, мамин холодильник «Бирюса», который работал громче телевизора.
В воскресенье она собралась. Сумка. Два пакета. Коробка с фиалками — четыре горшка, она их с отростков растила. Шляпа с верхней полки.
Сергей стоял в коридоре.
— Ты чего?
— Я в мамину квартиру поеду пожить.
— Вер.
— Отойди, пожалуйста, ты в дверях.
— Ты из-за денег, что ли?
— Нет.
— А из-за чего?
Она подняла коробку с фиалками.
— Ключи я не отдам. Наша квартира куплена в браке, она общая. А мамина — наследство, она моя.
— Да я и не прошу ключи!
— Хорошо.
Она вызвала такси, поставила коробку на заднее сиденье и придерживала её рукой всю дорогу, потому что водитель ехал через ямы и фиалки заваливались.
В понедельник она положила Ларисе Петровне на стол заявление.
— Это что?
— По собственному.
Лариса прочитала, положила.
— Верунчик, ты в своём уме? Ты куда пойдёшь? Тебе сорок девять.
— Пятьдесят в октябре.
— Ты понимаешь, что у тебя по трудовой оклад двадцать семь тысяч? Тебе везде столько и предложат.
— Понимаю.
— Так. — Лариса встала. — Всё, успокоились. Я тебе отпуск в сентябре дам. Сентябрь — бархатный сезон, все умные люди в сентябре ездят.
— Две недели отработаю, — сказала Вера. — Базу выгружу, по «Восточному» всё закрою, Люде передам.
— Серёжа знает?
— Ещё нет.
Она отработала четырнадцать дней. Выгрузила базу, закрыла «Восточный», написала инструкцию по расчёту смет на шесть листов и распечатала — на общем принтере, забрала сразу.
В последний день Люда принесла ей конверт.
— Твоя премия по «Восточному». Сорок. И компенсация за неиспользованный отпуск, двадцать шесть дней, в расчёт вошла.
— Она премию подписала?
— Подписала. — Люда посмотрела в сторону. — Я ей три раза сказала, что иначе я тоже пишу. Двадцать лет всё-таки.
Тимур донёс её коробку до остановки.
— Вера Николаевна, а вы куда теперь?
— Не знаю пока.
— Вы звоните, если что. У меня тёща в мебельном на Горького, у них там сметчик нужен вроде.
Сметчик нашёлся раньше. Наталья Сергеевна, дизайнер, которая три года водила к ним клиентов, позвонила сама в конце июня.
— Мне сказали, вы ушли из «Оникса».
— Ушла.
— Вера Николаевна, а вы мне сметы считать не хотите? У меня девочка ушла в декрет, я вторую неделю сама сижу и в этих квадратных метрах тону. Сорок пять на руки плюс процент с объекта. Официально, я по-другому не работаю.
— Я потолки считала. У вас же всё.
— У меня всё. Научитесь. За неделю научитесь, я вас двенадцать лет знаю.
Первый месяц было страшно. Второй — тоже, но меньше. В августе Вера сдала первую большую смету — трёшка на Верхней Дуброве, полный ремонт — и Наталья Сергеевна написала ей одно слово: «Идеально».
Сергей звонил. Первый раз через четыре дня, потом по субботам. Вера отвечала. Разговаривали минут по семь.
— Тут кран капает.
— Прокладку поменяй.
— Я менял.
— Тогда буксу.
— Вер, ну сколько это будет продолжаться?
— Не знаю.
— Ты вернёшься?
— Не знаю, Серёж.
В августе позвонила Ольга.
— Слушай сюда. Горящая. Гагра, та же «Магнолия», восемь дней, с шестого по четырнадцатое сентября. Тридцать девять тысяч, перелёт ночной. Одноместное размещение.
— Оль, а предоплата наша? Мы же доплату сорвали.
— Твои тридцать пять у меня в депозите с марта висят. Доплатишь четыре.
— Одна?
— Одна.
Вера помолчала.
— А там не страшно одной?
— Там женщины по семьдесят лет одни ездят и хачапури едят.
В Гагре в сентябре было двадцать шесть и вода как в ванне. Гостевой дом стоял во втором ряду, и до моря были хорошие четыреста метров — мимо забора с виноградом, мимо будки, где продавали мандариновый сок и чурчхелу, мимо мужчины, который каждое утро сидел на пластиковом стуле и здоровался.
Вера завтракала на террасе в восемь. Потом шла на пляж, стелила полотенце и лежала. Потом купалась. Потом опять лежала.
На третий день она поймала себя на том, что не смотрела в телефон до одиннадцати. Просто не брала в руки. Двенадцать лет она проверяла телефон, ещё не открыв глаз, потому что там могло быть от Ларисы Петровны.
Она съездила на Рицу в маленьком автобусе, где экскурсовод Даур рассказывал про озеро и про то, что вода в нём меняет цвет, а потом два часа рассказывал про свою бывшую жену. Она съела половину хачапури-лодочки, той самой, размером с тапок, и не доела, и ей было немножко стыдно. Купила на набережной сарафан за две тысячи, который дома не надела бы никогда.
Шляпа наконец пригодилась.
Люда написала на пятый день. Люда писала редко и всегда по делу.
«Вер, ты сидишь? Серёгу с бригадира сняли, поставили на оклад. Артёма над ним начальником участка. „Логан“ забрали на фирму, сказали, машина оформлена на ООО, — а она правда на ООО, я сама её в двадцатом проводила. Он теперь на автобусе ездит».
Через час ещё:
«И она его вчера в коридоре при мужиках отчитывала. Минут двадцать. Что растолстел и что толку от него как от Артёма, только Артём молодой, а он старый».
И ещё через минуту:
«Ты вовремя ушла».
Вера прочитала и положила телефон на стол экраном вниз.
Она ждала, что сейчас придёт что-нибудь похожее на торжество. Не пришло. Пришло другое, простое и неприятное: двенадцать лет между Ларисой и Сергеем стояла она. Лариса Петровна тратила себя на невестку, а на брата у неё оставалось по остаточному принципу. Вера ушла — и он остался один на один со всем, что раньше доставалось ей.
Телефон завибрировал. Она перевернула — Сергей. Третий раз за неделю.
Вера смотрела, как он вибрирует на пластиковой столешнице, чуть-чуть отползая к краю.
Экран погас.
Она пододвинула телефон обратно к центру, экраном вниз, и подняла руку официанту.
— Можно мне ещё кофе, пожалуйста. И воды.
А что тогда меня к столу не зовешь? – оторопела свекровь