– Ставь сумки в зал, – сказала моя мать, Ольга Ивановна, и подвинула к столу вторую табуретку.
Я поставила. Обе были тяжёлые: четыре года общежития укладываются в две сумки, если не жалеть посуду.
На столе стоял пирог с капустой, сахарница без крышки и початая бутылка. Мамин мужик Толик резал колбасу прямо на клеёнке, без доски.
– Медсестра, – сказал он и поднял рюмку. – Уколы, значит, ставить научили.
– Научили, – ответила я.
Мама вытащила из моей сумки диплом сама, развернула, поглядела на печать и заплакала. А плачет она редко. При мне – раза три за всю жизнь.
– Всё, – сказала она и вытерла руки о полотенце. – Выучилась. Теперь заживём.
И я в тот вечер правда думала, что заживём.
Про Пионерскую я спросила уже под чай.
– Мам, я в понедельник туда съезжу. Ключи от однушки у тебя?
Мама поставила чашку на блюдце.
– Юль, там жильцы.
– Какие жильцы?
– Обычные. Семья с ребёнком. У них до сентября уплачено, я же не выгоню людей на улицу среди лета.
Однушку на Пионерской оставил мне дед, Иван Фёдорович, отец моей матери. Оставил – это сильно сказано. Пообещал. На своё семидесятилетие, за столом, при всей родне он постучал вилкой по стакану и сказал: «Однушка Юльке, вырастет – въедет, и чтоб никто больше про это не заикался». Слышали все: и мама, и тётя Люда, мамина сестра, и соседи с площадки, которых он позвал.
А бумаги он оформил на маму. В девятнадцатом году они вдвоём сходили в МФЦ, и он подарил ей квартиру: ходил он к тому времени уже плохо, один жить боялся и перебрался к нам на Ленина. Мне тогда было четырнадцать, я стояла в коридоре с портфелем и слышала, как он говорит из кухни: «Оль, ты ей отдашь, когда выучится». Мама ответила: «Отдам, конечно, куда я денусь».
Дед умер в феврале двадцать второго. С той осени, как он переехал, однушку сдавали за двенадцать тысяч, и мама каждый месяц переводила мне пять – с квартиры, писала она, тебе на еду.
– А посмотреть можно? – спросила я. – Я там четыре года не была.
– Чего там смотреть. Люди живут, – сказала мама и стала собирать со стола.
А Толик включил телевизор.
Вышла я в половине восьмого и сказала, что до магазина. До Пионерской двадцать минут на седьмом автобусе, я этот маршрут с шестого класса знаю: дед давал мне второй комплект ключей и говорил, приходи, полы помоешь, а то я не нагибаюсь. Тогда же я и прицепила на кольцо жёлтого зайца из автомата с игрушками. Заяц облез ещё в школе, а держался.
Дверь на третьем этаже была обита новым дерматином, тёмно-коричневым. У деда дверь была светлая, с царапиной от санок.
Ключ в личинку не вошёл.
Я подёргала, вынула, посмотрела на бородку, вставила ещё раз. И тут дверь открылась изнутри.
На пороге стоял мужчина в шортах, на руках у него сидела девочка лет четырёх.
– Вам кого? – спросил он.
– Здравствуйте. Это квартира моего деда.
– Это наша квартира, – сказал он спокойно. – Мы тут второй год.
– Вы снимаете?
– Мы купили. – Он перехватил девочку поудобнее. – В январе двадцать третьего. Хотите, квитанцию покажу, она на мою фамилию приходит.
Я держалась за перила и слышала, как у него за спиной работает вытяжка.
– А у кого купили?
– У женщины. Ольга Ивановна, – сказал он и вдруг понял. – Вы дочь, что ли?
Обратно я ехала стоя, хотя автобус был пустой. И ключ с зайцем всю дорогу держала в кулаке.
Домой я вернулась в десятом часу и положила ключ на клеёнку, рядом с сахарницей. Заяц лёг набок.
– Мам, на Пионерской живут люди, которые её купили. В январе двадцать третьего.
Мама закрыла кран и не обернулась.
– Ну купили, – сказала она наконец. – А что теперь.
– За сколько ты её продала?
– Юль.
– За сколько?
– За миллион девятьсот, – сказала она и села напротив меня.
Из комнаты вышел Толик, встал в дверях, в трусах и майке.
– Оль, чего ты перед ней отчитываешься.
– Толь, помолчи, – сказала мама.
– Куда деньги?
– Часть в долг ушла. Он в двадцать втором машину разбил, чужую, платить пришлось до копейки, иначе бы посадили. – Мама говорила ровно, будто отчёт на почте сдавала. – Остальное в точку. Шиномонтаж на Северной, слышала про такой? Он же не для себя старался, он работать хотел.
– А почему ты мне не сказала?
– А что бы это изменило? Ты бы из колледжа приехала и деньги обратно вынула? – Мама пожала плечами. – Ты сессию сдавала. Я думала, отработает точка год, я тебе всё до копейки соберу и на книжку положу.
– Ты мне каждый месяц писала: с квартиры перевела.
Мама помолчала.
– Ну а с чего же ещё, – сказала она. – Считай, я тебе с тех денег и отдавала. Всё тебе шло.
Считать вслух я не стала. Молча было понятно, что пять тысяч в месяц – это не миллион девятьсот.
– Дед при всех сказал, что квартира моя.
– Мало ли что человек за столом говорит! – Мама повысила голос первый раз за вечер. – А два года кто его дохаживал? Я. Люда приезжала два раза, оба раза с тортом. Утку за ним кто носил, ты? Ты в лагерь ездила. Квартира была оформлена на меня, законно, по бумагам, ты пойди сперва узнай, чего эти бумаги стоят, а потом приходи.
– Он тебе сказал: отдашь, когда выучится. Я в коридоре стояла и слышала.
– Я и отдавала, – сказала мама. – Я тебе четыре года переводила.
А Толик хмыкнул и ушёл к телевизору.
– Юль, ну ты пойми, – сказала мама уже мягче. – Тебе двадцать лет. У тебя вся жизнь впереди, ты себе таких квартир три заработаешь. А мне сорок восемь, и мне никто ничего не подарит и не завещает.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда я живу здесь.
– Живи, кто тебя гонит.
– В зале?
– В зале у нас с Толиком вещи и его инструмент, – сказала мама. – Там повернуться негде, но раскладушку поставим, я бельё достану.
Квартира у нас двухкомнатная: зал и спальня. И в зале я прожила неделю. Телевизор гас в первом часу, Толик ходил в ванную мимо моей раскладушки и каждый раз говорил «пардон», мама с утра шептала на кухне так, что слышно было через две стены. Один раз я мыла посуду и услышала из комнаты: «Оль, она долго тут будет?» И в пятницу мама поставила передо мной чашку.
– Юль, ты бы комнату сняла. У тебя же теперь зарплата пойдёт. Тебе с нами тоскливо, а нам вдвоём привычнее.
А комнату я нашла сама, по объявлению на столбе у остановки. Восемь тысяч, окно во двор, хозяйка Надежда Сергеевна, шестьдесят лет, живёт в соседней комнате и телевизор смотрит в наушниках. Переехала я в субботу, пятого июля, с теми же двумя сумками.
– Ключи от нашей себе оставь, – сказала мама в дверях. – Ты тут прописана всё-таки.
– Я не в гости приезжала, – сказала я. – Я домой приезжала.
В понедельник я вышла на первую смену. А в пятницу пошла к юристу.
Работаю я медсестрой в стоматологии на Кирова, два через два, с девяти до девяти. Стерилизую инструмент, готовлю кабинет, ассистирую врачу. Первую зарплату мне обещали в августе, а пока я жила на то, что скопила на подработках: комната, проезд и крупа из общежития.
Юридическая контора нашлась в торговом центре, между обувным и точкой, где делают ключи. Консультация тысяча рублей, женщина лет пятидесяти, Татьяна Борисовна, слушала меня минут пять и ни разу не перебила.
– Дарение зарегистрировано? – спросила она.
– Да, в девятнадцатом.
– Значит, собственник был один человек – ваша мать. Продавать она имела право кому угодно и когда угодно. Вашего согласия не требовалось, вы там даже прописаны не были.
– Дед обещал при всех, – сказала я. – Человек десять слышали.
– Обещания к делу не пришьёшь, – сказала Татьяна Борисовна. – Свидетели скажут, что старик за столом говорил хорошие слова, а судья посмотрит договор дарения. Тут не за что зацепиться, я вам сразу говорю, чтоб вы на меня деньги не тратили.
Я встала и взяла сумку.
– А вы где прописаны? – спросила она вдруг.
– У матери. Улица Ленина.
– Квартиру эту когда приватизировали?
– Не знаю. Я маленькая была совсем.
– Закажите на себя выписку о правах отдельного лица, – сказала Татьяна Борисовна и написала название на бумажке. – Это такой документ, где перечислено всё, что за вами числится: земля, квартиры, доли. Заказывают в МФЦ, только на самого себя, три дня, пошлину заплатите на месте. Мало ли что там окажется.
Заявление я подала в тот же день, а бумагу забрала в среду, шестнадцатого июля, в третьем окне.
В выписке был один объект. Наш адрес, Ленина, квартира двухкомнатная. Вид права – общая долевая собственность. Доля в праве – одна вторая. Правообладатель – я. С две тысячи одиннадцатого года.
Я позвонила Татьяне Борисовне прямо из МФЦ, стоя у окна.
– Ну естественно, – сказала она. – Приватизировали в одиннадцатом, детей в приватизацию включали обязательно, иначе бы её не зарегистрировали. Половина квартиры ваша. Вы совершеннолетняя, распоряжаетесь сами, ничьего разрешения вам не нужно.
– А мать знала?
– Конечно, знала. Она заявление подписывала и за себя, и за вас. Вам шесть лет было, вас тогда даже не спрашивали.
– А почему мне ни разу ничего не приходило? Налог, бумаги какие-то.
– Приходит по адресу квартиры, – сказала Татьяна Борисовна. – Вы там прописаны, а в ящик за вас мать лазила. И сумма за половину такой квартиры копеечная, её и не заметишь.
Заодно я заказала бумагу и на дедову квартиру. Такую выписку может получить любой: там про объект, а не про человека. Пришла она вместе с первой. Дата перехода права – девятнадцатое января двадцать третьего года.
Я сидела на подоконнике в съёмной комнате и складывала одно с другим. Однушку мама продала в январе двадцать третьего, на моём втором курсе. А переводы с квартиры приходили мне ещё два с половиной года, до самого выпуска, и каждый раз я писала в ответ «спасибо, мам, ты меня выручила». Значит, всё это время мама отдавала мне мои же деньги за моё же жильё, по чуть-чуть, а я её за это благодарила.
Надежда Сергеевна постучала и позвала пить чай. Я сказала, что сейчас приду, и не пришла.
Вечером я снова набрала юриста.
– Я могу туда вселиться? В свою половину?
– Право имеете, – сказала Татьяна Борисовна. – Только комната одна проходная, вторую занимает мужчина вашей матери, и жить вы будете с ними. Через суд определять порядок пользования – это полгода и нервы, а комнат от этого не прибавится. Или живите с ними, или продавайте свою долю. Третьего в вашей ситуации нет.
– А кто такое покупает? Половину квартиры, где живут люди.
– Есть покупатели, – сказала она. – Специальные.
В субботу я поехала на Ленина. С выпиской в файле.
Тётя Люда сидела на кухне и перебирала кабачки с дачи. А мама доставала из шкафа банки. Толик курил на балконе, дверь была открыта.
– Ой, Юлька, – сказала тётя Люда. – Похудела-то как в этом своём городе.
Я положила выписку на клеёнку и повернула её к маме.
– Мам, у меня в этой квартире одна вторая. Половина. С одиннадцатого года.
Мама поставила банку на стол. Взяла бумагу, посмотрела недолго, положила обратно.
– Ну и что?
– Ты знала.
– Знала, – сказала она. – И что теперь? Ты тут прописана, живи. Кто тебе слово сказал?
– Оль, а чего у вас? – спросила тётя Люда.
– Дочь пришла квартиру делить, – сказала мама и села.
Толик вошёл с балкона и остался стоять у холодильника.
– Я предлагаю по-другому, – сказала я. – Выкупи у меня половину. Я узнавала у риелтора: половина такой квартиры стоит около полутора миллионов. Я прошу девятьсот. Это заметно меньше, я специально так посчитала, чтоб тебе было подъёмно.
– Где я тебе возьму девятьсот? – спросила мама. – Я на почте сижу, у меня оклад да премия к Новому году. Ты в своём уме вообще?
– Возьми кредит. Продайте машину.
– Машины нет, – сказал Толик. – Точку в мае закрыли, машину тогда же и продали, на аренду ушло.
– Тогда второй вариант, – сказала я. – Продаём квартиру целиком и делим пополам. Тебе на однушку в этом же районе хватит, я смотрела объявления, там есть на Луговой и на Мира.
– Я отсюда никуда не поеду, – сказала мама. – Я тут двадцать лет живу. Я тут отца схоронила.
Мама вытерла руки о полотенце.
– Юль, давай я тебе буду отдавать. По пять тысяч в месяц, как раньше. Ты же к пяти привыкла.
– Это пятнадцать лет.
– А ты куда торопишься? – сказала мама. – Тебе двадцать. Через пятнадцать лет тебе тридцать пять, самый расцвет.
– Юль, ну она же мать тебе, – сказала тётя Люда и отложила кабачок. – Потерпи ты. Ты молодая, у тебя всё впереди.
– Мне это уже говорили, – сказала я. – Когда квартиру продавали.
– Оль, а правда, чего ты, – повернулась к ней тётя Люда. – Отец же тогда за столом сказал: Юльке. Я сама слышала.
– Ты слышала, а бумагу я подписывала, – сказала мама.
И тут она поднялась.
– Выучилась на медсестру и пришла к матери с бумажками! – Она говорила на всю кухню, тётя Люда даже привстала. – Я тебя одна растила, отец твой ни рубля не дал и на выпускной не приехал! Я на две работы ходила, чтоб ты в своём колледже колготки не штопала! А ты мне – одна вторая! Ты в кого такая, а? В отца ты, порода ваша.
– Оль, ну не кричи, – сказала тётя Люда.
Мама замолчала, села, потянула к себе выписку, сложила её вчетверо и подсунула под сахарницу – чтоб не мешала на столе.
Бумагу я вытащила, разгладила ладонью и убрала в файл.
– Мам, я пришлю тебе официальное предложение. Через нотариуса. Девятьсот тысяч, у тебя будет месяц на ответ. Не ответишь – продам свою половину чужому человеку.
– Кто её купит-то, половину?
– Есть покупатели, – сказала я. – Специальные.
А Толик пошёл за мной в коридор.
– Ты, соплячка, мать на улицу выставить решила?
– Толь, – сказала я, застёгивая босоножки, – ты в этой квартире вообще никто. Ты тут даже не прописан.
Двадцать пятого июля я сидела у нотариуса.
Нотариус, женщина с кольцом на левой руке, объяснила мне порядок так, что я записала за ней в телефон.
Долю сначала обязаны предложить тому, кто владеет второй половиной. Предложение отправляют письмом, в нём пишут цену и условия. С того дня, как второй собственник его получил, у него месяц. Ответит согласием – продаёшь ему. Промолчит или откажется – продавай кому хочешь, только не дешевле той цены, которую назвала родне. Дороже можно, дешевле нельзя.
В письме стояло: моя доля, девятьсот тысяч, срок – месяц.
Письмо мама получила в понедельник, я видела уведомление о вручении.
А в четверг позвонила тётя Люда.
– Юль, она с этой бумажкой весь вечер на кухне просидела. Ты хоть понимаешь, чего ты делаешь?
– Понимаю, теть Люд.
– Дед бы вас увидел – он бы вас обеих палкой погнал.
– Дед мне квартиру оставлял, – сказала я. – Не ей.
Сама мама позвонила один раз, двадцатого августа, за восемь дней до конца срока.
– Юль. Дай мне время до Нового года. Я у Люды займу, у неё на книжке лежит, она даст. Четыре месяца всего.
Я стояла в коридоре клиники, между кабинетом и стерилизационной, и держала телефон плечом.
– Нет, мам.
– Почему нет-то? Я же не отказываюсь!
– Потому что ты в июне сказала: жильцы до сентября, – сказала я. – А до этого я была маленькая, а потом сессия. Я больше не жду.
– Ты меня без ножа режешь.
– Мам, у тебя ещё восемь дней. Позвони Люде сегодня.
Но Люде она не позвонила. Двадцать восьмого августа месяц вышел.
Артём нашёлся по объявлению, каких в интернете десятки: выкуп долей, деньги в день сделки. Приехал он на другой день в кафе у автовокзала, взял кофе и посмотрел мои бумаги минуты за три.
– Осмотр не нужен, – сказал он. – Мы доли берём как есть, риск сидит в цене. Девятьсот – это потолок, торговаться не буду.
– Вы туда вселитесь?
– Я – нет, – сказал Артём и отодвинул стаканчик. – Я вашей матери предложу выкупить у меня. Люди обычно находят: занимают у родни, продают гараж, дачу. Не найдёт – заселю кого-нибудь по договору. У меня всегда есть кого.
– Она там одна с мужчиной живёт. Ей сорок восемь.
– Это ваше семейное, – сказал он. – Вы продаёте или нет?
Говорил он про мою мать так же ровно, как про товар на складе. И я сказала «продаю», отлично зная, чем это кончится.
Второго сентября мы подписали договор у нотариуса. Деньги пришли на карту в тот же час, при мне.
Из конторы я вышла в первом часу дня, села на бордюр в тени и минут пять просидела, не открывая телефон. Смена у меня в тот день была вечерняя. Тихо было, только машины на объезде шумели. И первый раз за это лето мне не надо было прикидывать, из чего я заплачу за комнату в октябре.
Позвонила мама в субботу, шестого сентября, в семь утра.
– У меня в зале мужик спит! – кричала она так, что я отвела трубку от уха. – Вахтовик какой-то, с сумкой! Я на кухню выйти боюсь!
– Половина квартиры теперь его, – сказала я. – Он имеет право.
– Я тебя растила!
– Ты меня растила, а квартиру мою продала, – сказала я. – Выкупи у него, мам. Он продаст, он мне сам говорил. Дороже, чем я просила, но продаст.
И она бросила трубку.
В ноябре я купила комнату. Искала с сентября: то соседи не те, то с документами непонятно.
Восемнадцать метров в трёшке на Гагарина, восемьсот тысяч, окно на школьный стадион. Соседи – семья с мальчиком и старик, который держит на подоконнике лук в банках. Замок мне врезал сосед за пятьсот рублей, я стояла рядом и подавала отвёртку. А с Ленина я выписалась в том же месяце.
Артём предложил маме выкупить у него половину за миллион триста. В банке ей отказали. Толик уехал в октябре к сестре в другой город, шиномонтаж он так и не открыл заново.
Мама мне не звонит с шестого сентября. Тётя Люда позвонила в декабре, поздравила с наступающим и сказала: дед бы тебе этого не простил, Юлька, он вас в мире хотел оставить, каждую в своём доме. Я ответила, что дед так и хотел. Только въехала я в свой дом через её квартиру.
В январе я приезжала на Ленина. Постояла во дворе у второго подъезда, посмотрела на кухонное окно – там горел свет и двигался кто-то чужой, не мама. В подъезд я не пошла.
Надежда Сергеевна, у которой я снимала комнату, сказала мне на прощание: я бы так с матерью не смогла, деточка.
И я до этого лета думала так же.
Свою половину я продала человеку, который скупает доли, и мать теперь делит кухню с чужим мужиком. Надо было мне вообще эту долю трогать?
А заяц с дедовой связки висит у меня на новых ключах. Облез, уши серые, а держится крепко.
— А мы к вам на Новый год, стол у вас всегда богатый! — удивила родня, ввалившись без приглашения