Платье она купила в подземном переходе за тысячу двести. Синтетика, чёрное, с какими-то блёстками у ворота, которые она в спешке не разглядела. В такую жару в нём можно было только стоять и не дышать.
Тамара стояла.
Асфальт перед кладбищенской оградой плыл, от него шёл горячий воздух, как от плиты, и платье липло к спине между лопатками — там, где не отлипало уже сорок дней.
— Тома, водички. Возьми, я говорю.
— Я нормально, Валентина Петровна.
— Ты не нормально. Ты как стенка белая.
К ним подходили, брали за руки, говорили тихие правильные слова. Тамара кивала. Кивать было легче, чем отвечать: она уже поняла, что если открыть рот, придётся объяснять, а объяснять она не могла.
А потом увидела, что у самого гранита, ближе всех, там, где ещё стояли жестяные банки из-под прошлых цветов, стоит женщина в чёрной кружевной накидке. Держит платок под глазами. И рядом парень лет двадцати восьми, стриженый коротко, в чёрной футболке-поло. И он принимает соболезнования. Пожимает руки, кивает, говорит «спасибо, что пришли».
Как хозяин.
— Кто это? — спросила Тамара.
— Дык это ж Ниночка. Первая Витькина жена. И сынок ихний, Артёмка. Не узнала?
— Я его один раз видела. На фотографии с выпускного. Виктор показывал.
— Ну вот. Теперь живьём.
Тамара смотрела, как Нина складывает руки под грудью и что-то говорит дальней родственнице, а та гладит её по плечу. И как Артём отвечает кому-то: «Спасибо, папа бы оценил, что вы приехали».
Папа.
Три года Виктор набирал этот номер по субботам. Уходил с телефоном в огород, к теплице, чтобы она не слышала, и возвращался с лицом человека, которому вежливо дали по морде. «Занят. Дела у него». Потом перестал уходить в огород. Потом перестал набирать.
А на похороны Артём не приехал. Вахта, работа, что-то там. Прислал деньги на венок. Венок, кстати, был хороший.
— Тамара Николаевна. — Подошёл, протянул руку. Рука была мягкая и тёплая. — Держитесь.
— Здравствуй, Артём.
— Я потом поговорить хотел. Не здесь, по-семейному.
— Хорошо, — сказала она и сама не поняла, зачем.
Наверное, потому что было тридцать четыре в тени, платье жало под мышками, а в двадцати метрах стояла её Даша, четырнадцать лет, в школьной чёрной блузке, и держала за руку Мишку. Мишке шесть. Он спрашивал что-то у сестры, а Даша отвечала шёпотом и всё оглядывалась на мать.
Обед был в столовой при комбинате, где Виктор отработал девятнадцать лет. Восемьсот рублей с человека, тридцать пять тысяч за всё, компот, котлеты, кисель, блины. Тамара три вечера сидела с калькулятором в телефоне, потому что денег было не то чтобы много.
Артём с матерью сели в середину стола. Не с краю. В середину.
— Я сказать хочу, — поднялся он с рюмкой, и все замолчали. — Отец был человек непростой. Мы с ним не всегда понимали друг друга. Но я его сын. И я от него не отказываюсь.
Сел. Выпил.
— Правильно, Тёма, — сказал кто-то с дальнего конца.
Тамара смотрела в тарелку, где лежала котлета и три ложки картошки, и думала: не отказываюсь. Ишь. Как будто ему предлагали.
Нина плакала аккуратно, промакивая под глазами, чтобы не потекла тушь.
Когда народ начал расходиться и Валентина Петровна складывала в пакеты блины — «не выбрасывать же, детям отнесёшь», — Артём придвинул стул и развернулся к Тамаре всем корпусом. По-деловому.
— Не буду тянуть. Вы взрослый человек, я взрослый человек. Отец умер, осталось имущество. Я наследник первой очереди, такой же, как ваши дети. Лишнего не хочу. Мне положено — на положенное и претендую.
Сказал спокойно. Почти ласково. Тем тоном, каким в регистратуре говорят: присядьте, вас вызовут.
И вот от этого тона у неё в горле встал ком, которого не было все сорок дней.
— Артём. Мы сегодня отца твоего поминали.
— Помянули, всё как надо, спасибо вам. А завтра будни. — Он покрутил на пальце ключи от машины. — Я же не с ножом. Я предлагаю по-человечески, без юристов. Юристы дорогие.
— Что тебе положено, по-твоему?
— Четверть от его доли. Нас трое детей плюс вы. Я разобрался, я не с потолка. Двести тысяч, если грубо. Дадите двести — подписываю отказ, и вы меня больше не видите.
— А если не дам?
— А если не дадите, я вступаю. — Он улыбнулся, как улыбаются, объясняя очевидное. — И у меня появляется доля в вашем доме. И прописка. Тамара Николаевна, вам это надо? У вас дети.
Дом был одноэтажный, кирпичный, за железной дорогой, четыре сотки, три яблони и теплица. Купили восемь лет назад: продали её однушку, доплатили кредитом, кредит потом восемь лет и закрывали.
Восемь лет она в этом доме делала всё. Виктор работал сменами и приходил выжатый. Тамара клеила обои, отдирала линолеум, торговалась с кровельщиками, лазила на чердак смотреть, откуда капает. Тамара таскала цемент от калитки, потому что машина во двор не заходила. Тамара три года выбивала газ — писала, ходила, стояла в очередях с папкой, куда были подшиты все ответы.
Это были её стены. В самом простом смысле: она их держала.
А в феврале Виктор пришёл со смены, сказал «что-то давит», сел на диван и умер за сорок минут, пока ехала скорая. Пятьдесят один год.
Вечером Тамара разложила бумаги на кухонном столе. Вентилятор гонял тёплый воздух и шевелил углы.
Бумаг было две важные.
Первая — договор дарения, годичной давности. Виктор тогда лежал с давлением, испугался и сказал: «Томка, поехали к нотариусу, я тебе половину своего отпишу, а то мало ли». Она отмахивалась: «Не каркай». Он настоял. Дом был оформлен по половине на каждого, и он подарил ей половину своей половины. Стало: у неё три четверти, у него одна.
Щит. Неполный, но щит.
Вторая бумага была хуже.
Два кредита. Первый — на ремонт, на крышу и на газ, брали пять лет назад, остаток пятьсот двенадцать тысяч, и Тамара по нему поручитель. Второй — потребительский, взят три года назад. Остаток сто восемьдесят.
Из тех денег двести пятьдесят тысяч ушли Артёму. Одним переводом, восемнадцатого августа.
Виктор тогда пришёл и сказал: «Тома, у Тёмки беда. Машину разбил, чужую. Не могу не дать».
Она сказала: «Витя, у нас крыша течёт и Мишке в садик путёвку не дают».
Он сказал: «Он мой сын». И перевёл.
Артём написал в ответ: «Спасибо. Верну». И пропал на три года.
Тамара положила выписку рядом со справкой из банка и долго смотрела на две цифры. Потом взяла телефон.
— Валя. Мне нужен человек, который в наследстве понимает. Не по-соседски, а нормально, за деньги.
Кабинет был над «Магнитом», на втором этаже, с вентилятором, который скрипел. Гульнара Маратовна листала бумаги молча минут двадцать.
— Так. Три четверти ваши, тут они не подступятся. Дарение годичной давности, обременений на доме нет, оспаривать — это экспертиза, сроки, деньги. Пусть пробуют.
— А остальное?
— Наследственная масса — одна четверть дома и машина. Дом по оценке два восемьсот, значит доля семьсот. Машина?
— «Логан», двенадцатого года. Тысяч триста восемьдесят.
— Машина куплена в браке, значит половина ваша как супружеская доля, в массу идёт сто девяносто. Итого масса восемьсот девяносто. Наследников по закону четверо: вы, Дарья, Михаил и он. Каждому по двести двадцать две с половиной.
Тамара выдохнула.
— То есть он даже больше просит, чем есть?
— Он просит меньше. Он просто не знает второй половины. — Гульнара Маратовна перевернула лист. — Долги. Наследники отвечают по долгам наследодателя. Причём — внимание — солидарно, каждый в пределах стоимости того, что получил. Долгов у нас шестьсот девяносто две. Его арифметическая часть — сто семьдесят три.
— И у него остаётся сорок девять тысяч?
— Сорок девять и ещё копейки минус пошлина за свидетельство и минус оценка. — Она сняла очки. — Но это по-хорошему. По-плохому банк вправе прийти к нему одному и потребовать всё, что помещается в его двести двадцать две. А он потом бегай, взыскивай с нас с вами. Это и называется солидарно.
— А он это знает?
— Люди этого никогда не знают. Люди думают, что наследство — это когда дают. — Гульнара Маратовна пожала плечами. — А наследство — это когда дают вместе с тем, что к этому пришито.
— И что мне делать?
— Ничего ему не объясняйте. Пусть придёт к нотариусу и напишет заявление. А потом узнает.
Тамара подумала.
— Нет. Я объясню. Только не я и не на кухне.
— Тогда ещё одно запомните. Статья тысяча сто шестьдесят восемь. Дом — вещь неделимая, вы в нём живёте и владеете тремя четвертями. Значит, у вас преимущественное право забрать его одну шестнадцатую с компенсацией. Не он вам условия ставит, а вы ему. И компенсацию суд может дать в рассрочку. То есть банку он платит сейчас, а от вас получает частями и года через полтора.
— А доля? Он же ей пугает. Прописка, вселение.
— Одна шестнадцатая дома — это три квадрата в вашей кухне. Продать её на рынке нельзя, никто такое не берёт, оценщик вообще даст дисконт процентов двадцать. Вселиться он теоретически может. — Она посмотрела Тамаре в глаза. — И жить с вами. Втроём в четырнадцати метрах. Спросите его, как он это себе представляет.
В субботу утром Тамара развешивала во дворе постельное. Мишка возился с тазом воды, Даша сидела на крыльце в наушниках.
Калитка стукнула.
Они вошли без звонка. Артём впереди, Нина за ним, в руке пакет из «Пятёрочки».
— Мы по-семейному, — сказал Артём и пошёл к дому мимо неё. По её дорожке. Тридцать шесть квадратов плитки, она их сама укладывала в позапрошлом году.
Нина наклонилась к Мишке:
— Мальчик, как тебя зовут? Держи конфетку.
Мишка взял конфету и посмотрел на мать.
Когда Тамара зашла в дом, Артём уже сидел на кухне. На её стуле — том, с протёртой слева обивкой, который стоял у окна, потому что оттуда видно и калитку, и кран. Сидел откинувшись, листал телефон. А Нина в это время открыла её кран, помыла руки и вытерла их её полотенцем.
Тамара стояла в дверях и чувствовала не злость даже, а дурноту. Как будто её потрогали за живот.
— Чаю поставите? — обернулась Нина. — Жара, а горячего хочется, вы не замечали?
— Не поставлю. Говорите, что пришли говорить.
Нина поджала губы и села на табуретку. Артём со стула не встал.
— Я подумал и решил не жадничать, — начал он. — Три четверти у вас по дарению. Ладно, ковыряться не буду, хотя мне сказали, что можно попробовать. Но четверть отцовская. Двести тысяч — и я отказываюсь. Я вам, между нами, добро делаю.
— Артём, а ты помнишь восемнадцатое августа три года назад?
— Это что?
— Двести пятьдесят тысяч. Отец перевёл. Ты чужую машину разбил.
— Ну. И?
— И «спасибо, верну».
Он усмехнулся легко, как будто она сказала про погоду.
— Тамара Николаевна. Ну какие между отцом и сыном долги? Он отец, он помог. Расписки нет, договора нет, это подарок. Не надо мне этим в лицо тыкать, мне неприятно.
— Тебе неприятно.
— Мне неприятно, — подтвердил он. — Вы про мои двести говорите, а про его двести пятьдесят почему-то нет. Отец умер, а вы деньги считаете.
И тут Тамара очень отчётливо поняла одну простую вещь. Он видит всё это как витрину, где лежит то, что дают. Минуса для него не существует вообще. Минус — это чья-то другая забота, это как-нибудь само.
— Двести тысяч я тебе не дам, — сказала она.
— Зря.
— Иди к нотариусу и вступай. Официально, с заявлением, как положено.
Он прищурился:
— Пугаете тем, что доля маленькая? Я в курсе, что маленькая. Мне много не надо. Мне надо своё.
— Иди и получи своё, — сказала Тамара. — Целиком.
Он вернулся через одиннадцать дней. Но перед этим случилось то, за что она потом полгода не могла его вспоминать спокойно.
В четверг Даша пришла из школы и молча легла лицом к стене.
— Дашка.
— Мам, ничего.
— Дашка.
Дочь села. Глаза красные.
— Мам, кто такой Артём? Он мне во «ВКонтакте» написал. У меня же в профиле школа и класс. «Привет, я твой брат. Скажи маме, чтоб не жадничала, а то я всем расскажу, каким твой папа был на самом деле». И ещё что папа его бросил в шесть лет, а вам дом достался. И спросил, знаю ли я вообще, кем мой папа был.
Тамара сидела очень прямо.
— А потом он у школы стоял, — добавила Даша. — Я не уверена. Серая машина. Два дня.
В комнату заглянул Мишка.
— Мам, а нас выселят?
— Что?
— Ну этот дядя. Который конфету дал. Он у калитки тёте сказал, что тут места на всех хватит, если по закону. Нас выселят, да?
Тамара встала, подошла к окну и постояла секунд десять, глядя на теплицу и на высохшее неподвижное бельё — ветра в тот день не было совсем.
— Никого не выселят. Даша, скриншоты сделала?
— Да.
— Не удаляй ничего. Мишка, руки мыть, будем ужинать.
А ночью она сидела на своём стуле и понимала: вот теперь это уже не про деньги. Деньги считаются. Деньгами можно откупиться, деньги вообще ерунда. Но когда взрослый мужик пишет её четырнадцатилетней дочери «скажи маме, чтоб не жадничала», и стоит у школы, и говорит шестилетнему про «места на всех хватит» — это другое.
Она открыла блокнот и начала писать. Не чувства. Пункты.
— Так, — сказала Гульнара Маратовна, дочитав скриншоты. — Сразу честно: вымогательства здесь нет. Он требует то, что ему по закону причитается, состава не будет, вам откажут. И «расскажу, каким был твой отец» — это не преступление, это хамство.
— То есть ничего?
— Не ничего. Взрослый мужчина пишет несовершеннолетней и ждёт её у школы — вот с этим идём к участковому и пишем заявление. Пусть зарегистрируют, пусть дадут талон-уведомление. Дальше: переписку заверяем у нотариуса, это осмотр страницы, по три тысячи за страницу, у нас страниц две. И третье. Никаких кухонь больше. Все разговоры — в конторе, при нотариусе.
— А что мне ему сказать?
— Ничего не говорите. Пусть нотариус скажет. Банк уже прислал претензию в наследственное дело — кредиторы обязаны заявляться, это нормальная практика. Значит, состав долгов ему огласят официально. И статью тысяча сто семьдесят пять разъяснят под подпись.
— И он откажется?
— Не знаю. Может, и вступит. Вы к этому будьте готовы. — Гульнара Маратовна постучала ручкой. — Тамара Николаевна, вы можете прямо сегодня дать ему двести и закрыть тему. А можете по закону — сорок девять. И он будет считать, что его ограбили, и ходить. Что выбираете?
Тамара подумала.
— По бумаге. Ровно столько, сколько по бумаге. Ни рубля «по понятиям». Потому что если я отдам двести, я себе всю жизнь буду объяснять, за что я их отдала.
Вторник, четыре часа, контора на Советской. Кондиционер работал — Тамара впервые за два месяца сидела в прохладе и от этого чувствовала себя странно спокойной.
Артём пришёл с матерью. Нина села у стены, положив сумочку на колени.
Нотариус, женщина с усталым лицом, разложила бумаги и заговорила ровно, как диктор:
— Состав наследственного имущества: одна четвёртая доли жилого дома, оценка доли семьсот тысяч. Автомобиль, супружеская доля выделена, в наследственную массу входит сто девяносто тысяч. Итого восемьсот девяносто. Наследников четверо, вам причитается двести двадцать две тысячи пятьсот рублей. Далее, требования кредиторов, заявленные в наследственное дело…
— Подождите. Какие требования?
— Банк. Два кредитных договора. Остаток пятьсот двенадцать тысяч и остаток сто восемьдесят.
— Я на кредиты не подписывался. Я долю принимаю.
Нотариус посмотрела на него поверх бумаг.
— Наследство принимается целиком. Отдельно имущество, отдельно обязательства — так нельзя. Либо всё, либо отказ.
Стало слышно кондиционер.
— Сколько мне тогда?
— Ваша часть долга при разделе — сто семьдесят три тысячи. Разница в вашу пользу — сорок девять с половиной, минус пошлина за свидетельство и минус ваша часть расходов на оценку.
— Сорок девять?
— И ещё одно, что я обязана вам разъяснить. Наследники отвечают перед кредитором солидарно. Банк вправе предъявить весь остаток вам одному в пределах стоимости принятого вами имущества, то есть в пределах двухсот двадцати двух тысяч. Возражение «моя часть только сто семьдесят три» банк не примет. Вы заплатите и потом будете взыскивать с остальных наследников сами. В суде.
Артём сидел с прямой спиной и смотрел в стол.
— А доля? Дом же.
— Одна шестнадцатая. Выделить её в натуре невозможно, дом неделим. Совладелец, проживающий в доме, имеет преимущественное право на выкуп с выплатой компенсации, и суд может определить рассрочку.
— То есть денег я сразу не получу.
— Денег вы сразу не получите. Платежи в банк — по графику, с момента принятия.
Нина издала звук у стены. Что-то вроде «ох».
— Тёма. Ты же говорил, тебе двести дадут.
— Мама.
— Ты же говорил, машину продадим и…
— Мама!
Он поднял голову и посмотрел на Тамару. И в глазах у него было такое чистое, детское, обиженное недоумение, что ей на секунду стало неловко — как будто она отобрала у ребёнка то, что он уже считал своим.
— Вы знали.
— Знала.
— И молчали.
— Ты меня про долги не спрашивал, — сказала Тамара. — Ты меня спрашивал только про то, что дают.
Она положила на стол папку. Тонкую.
— И ещё, Артём. Пока ты думаешь. Вот талон-уведомление, отдел полиции, заявление принято двенадцатого. Вот заверенная переписка с моей дочерью. «Скажи маме, чтоб не жадничала, а то я всем расскажу, каким твой папа был на самом деле». Ей четырнадцать. А вот это — выписка. Восемнадцатое августа, двести пятьдесят тысяч, получатель ты. И твоё «спасибо, верну».
— Я вам сказал, что это не долг.
— Не долг. Я с тебя и не требую. Я просто хочу, чтобы это лежало в одной папке с остальным. Чтобы если ты когда-нибудь пойдёшь по людям рассказывать, каким был твой отец, кто-нибудь мог заодно посмотреть, каким был ты.
Нина смотрела в пол.
— Вступай или отказывайся — как решишь, это твоё право, я его не оспариваю, — сказала Тамара. — Условие у меня одно. К моим детям ты больше не подходишь. Ни у школы, ни в интернете, ни у калитки. Подойдёшь — папка перестанет лежать.
Артём молчал долго.
— Вы могли просто дать двести.
— Могла, — согласилась Тамара. — Только ты бы через год пришёл ещё раз.
Отказ он написал через девять дней. Не из благородства: Гульнара Маратовна потом сказала, что у него своих кредитов тысяч на четыреста и лишние платежи ему были как гиря. Он всё правильно посчитал. Просто в первый раз посчитал не одну половину, а обе.
Его доля разошлась между теми, кто наследство принял, — между Тамарой и детьми. Кредиты она взяла на себя целиком, потому что по первому и так была поручителем, а второй теперь тянуть было даже проще: своё.
Первый закроется через год и семь месяцев. Она считала. У неё был листок, приколотый к дверце шкафчика, и она вычёркивала месяцы.
Нина позвонила один раз, в сентябре.
— Тома, ты пойми, он же обиженный ребёнок. Он без отца рос.
— Нина, ему двадцать восемь. Мой без отца растёт с шести.
— Ну ты жестокая.
— Я не хочу, чтобы мой в двадцать восемь стоял у чужой школы, — сказала Тамара и положила трубку. Не бросила. Просто положила.
Жара сломалась только в конце августа, пошли дожди. В первый прохладный вечер Тамара открыла на кухне окно и села на свой стул — тот, откуда видно калитку.
Даша делала алгебру и грызла ручку. Мишка возил по полу машинку и бубнил.
И тут Тамара почувствовала запах. Приторный, сладкий, из тех духов, что продают во флаконах с золотой крышкой. Он висел в кухне с той субботы — зацепился за занавеску, за полотенце, за что-то ещё, и никак не выветривался.
Она встала, сняла занавеску и сунула в машинку. Полотенце туда же. Открыла окно шире.
Потом села обратно.
— Мам, — сказал Мишка из-под стола. — А нас не выселят?
— Нас не выселят.
— А ты чего тогда занавеску сняла?
— Постирать надо было.
— А-а, — сказал Мишка и поехал машинкой дальше.
Пахло дождём и порошком. Больше ничем.
Когда в тесноте – в обиде