— Мам, не торопись. Сначала ходунки переставляем, потом ногу. Ещё раз.
— Да помню я, Верочка. Я ж не совсем дура.
— Никто и не говорит, что дура. Три шага — и отдыхаем.
Ходунки скрипнули по линолеуму. Нина Петровна дошла до двери в коридор, постояла, вцепившись в перекладину, и стала разворачиваться — мелкими переступами, как учили. Восемь метров туда, восемь обратно, весь маршрут. В июне она проходила его за четыре секунды, не задумываясь, с тазиком белья в руках. Потом поскользнулась на мокром кафеле в ванной, и всё понятное в жизни кончилось.
Шейка бедра. Скорая, приёмный покой, каталка в коридоре, Сергей три ночи на пластиковом стуле, потому что мест не было. Потом месяц ждали квоту, потом операция, эндопротез, потом стационар, потом выписка с бумажкой, которую Вера выучила наизусть.
Не сгибать ногу больше девяноста градусов. Не садиться на низкое. Не скрещивать ноги. Спать с валиком между колен. Ходунки минимум два месяца. Не поднимать рывком. Не тянуть за руки.
— Сахар померим и завтракать.
— Опять кровь из пальца тянуть.
— Опять.
Шесть и три. Вера записала цифру в тетрадку в клетку, где у неё был расчерчен график по дням, положила глюкометр на тумбочку и пошла ставить чайник. Двадцать третий день дома. Первые две недели мама почти не спала, кричала ночами от боли, звала, путала утро с вечером. Потом наладилось. Три ночи подряд Вера спала не просыпаясь и уже забыла, что так вообще бывает.
— Ты сегодня во сколько? — спросила она мужа.
— К двум. Смена до утра.
— Ложись после обеда, хоть поспишь.
Сергей кивнул и уставился в телефон с таким лицом, с каким читают то, что добром не кончится.
— Люба звонит.
— Ну ответь.
Он ответил и включил громкую связь. Люба всегда говорила так, будто собеседник стоит через дорогу.
— Серёжа! Ты сидишь? Кирюша поступил! На бюджет! В Москву, в политех!
— Да ты что. Молодец пацан.
— Мы всю ночь не спали, я так плакала. Я ж говорила, что он у меня головастый, а Толик всё — в техникум, в техникум. Вот тебе и техникум!
— Поздравляю, Люб.
— А мы приезжаем! Заселение с двадцать пятого, надо ж мальчика обустроить, он же ничего не умеет, он же там без меня пропадёт.
Вера стояла у плиты и смотрела на чайник.
— Люб, — сказала она в телефон, который Сергей растерянно повернул к ней. — Поздравляю от души. Только у нас сейчас никак. Мама после операции, вторая комната под неё, там кресло-туалет, ходунки. Я сама на кухне ночую.
— Верочка, да ты что! Мы и не собирались вас стеснять! Мы у Толиковой троюродной сестры в Реутове, она давно зовёт.
— Вот и хорошо.
— Конечно хорошо! Мы ж не звери, мы всё понимаем.
Сергей нажал отбой. Облегчения почему-то не было.
— Слушай, — сказала Вера. — А есть у Толика троюродная сестра в Реутове?
— Кто ж её знает, — ответил Сергей и ушёл в комнату.
Двадцать четвёртого августа в шесть сорок утра заорал домофон.
Вера подскочила на надувном матрасе, ударилась плечом об угол кухонного стола и первую секунду не понимала, где она. Мама спала. Мама спала третью ночь подряд, и это было главное.
— Верунь, открывай! Мы уже внизу!
— Люба?
— А кто ж ещё! Мы на секундочку, сумки закинем и побежим, нам в общежитие бумаги подавать!
Вера нажала кнопку. Потом стояла в коридоре в халате и слушала, как лифт останавливается на их этаже и как в подъезде становится очень много звука.
Их было четверо. Люба, Толик, Кирилл и Настя. Чемодан большой, чемодан средний, две клетчатые сумки, коробка, перемотанная скотчем, сумка-тележка и отдельно пакет, из которого несло копчёной рыбой на весь этаж.
— Ой, а вы что, спали? — искренне удивилась Люба, вкатывая чемодан. — В семь-то утра?
— Мы ночью не спим, Люб. Мама.
— Ну да, ну да. Толик, ставь сюда. Настюш, разувайся. Кирюш, ты чего застрял, заноси.
Через полторы минуты в коридоре двушки на сорок четыре квадрата не осталось пола. Толик прошёл на кухню, сел на табуретку и сказал: «Здорово, Вер». Настя, двенадцати лет, устроилась на чемодане и включила на планшете видео на полную громкость. Кирилл стоял у двери красный, с рюкзаком в руках.
— Тёть Вер, здрасьте. Извините.
— Здравствуй, Кирюш. Поздравляю.
— Спасибо.
Из маленькой комнаты донеслось:
— Вера! Вера, что там?
— Ничего, мам, спи.
— А! Нина Петровна! — Люба уже шла по коридору. — Это Люба, Серёжина сестра, мы приехали!
— Люб. Люб, не туда.
Но она уже открыла дверь.
Дальше был чай. Люба сама достала чашки, сама нашла заварку, сама решила, что заварка плохая, и достала свою, в газетном кульке. Толик развернул на столе газету и стал чистить леща.
— Ой, а мы вот подумали, — сказала Люба, размешивая сахар, — чего мы будем в этот Реутов таскаться, это ж от общаги полтора часа. Мы у вас недельку перекантуемся, пока Кирюшу обустроим, и всё. Мы ж тихонько.
Вера посмотрела на мужа. Сергей смотрел в стол.
— Люб, я тебе вчера объясняла. У нас мама практически лежачая. Ей режим нужен.
— Так мы и не будем мешать! Мы днём по магазинам, вечером придём и спать. Нам много не надо, мы на полу можем, я коврик привезла.
— У нас две комнаты. В одной мама, в другой мы с Серёжей.
— Ну так мы в большой на полу, а вы на кухне, ты ж говоришь, ты и так на кухне спишь. — Люба обрадовалась тому, как хорошо всё складывается. — Верунь, ну неделя же. Мы ж не чужие.
Вот на этом «мы же не чужие» у Веры всё внутри и закончилось. Потому что сказать «чужие» — надо быть человеком без стыда, а она таким человеком не была. Она открыла рот, чтобы сказать что-то твёрдое и вежливое, и сказала:
— Кирюш, ты чай будешь?
Ночью, когда все улеглись, они с Сергеем сидели на кухне при свете вытяжки.
— Серёж, ну ты-то чего молчал?
— А что я скажу? Это сестра. Мать два года как схоронили, теперь она у меня одна и осталась.
— И что теперь, пожизненно?
— Неделя, Вер. Потерпим.
— У меня мама три ночи спала. Три ночи, понимаешь? Первый раз с июня.
— Да я всё понимаю.
Он всё понимал. Он всегда всё понимал, и толку от этого не было никакого.
Утром Люба навела порядок.
Вера ушла в аптеку за тест-полосками, на сорок минут. Вернулась и ещё на площадке между этажами почувствовала запах.
Хлорка. Люба вымыла полы во всей квартире хлоркой в концентрации, рассчитанной, видимо, на скотный двор, и распахнула настежь окна. На улице было плюс четырнадцать и ветер.
— Люб, у меня мама после операции лежит!
— Так я и проветриваю, чтоб ей дышалось! У вас тут спёртый воздух, больницей пахнет.
— У нас тут и есть больница!
— Верунь, ну не кричи. Я ж как лучше.
Вера закрыла окна и обнаружила, что маму переложили головой в другую сторону («чтоб не сквозило»), сняли с ноги валик («чего он ей мешает, я убрала») и что в холодильнике больше нет её еды.
Вообще нет.
Индейка, сваренная на три дня, — в ведре. Творог два процента — в ведре. Кабачковое пюре — в ведре. Вместо этого на полках стояли банки: помидоры, огурцы, компот. В морозилке лежало сало. На плите варилось что-то большое и жирное.
— Люб. Где еда?
— Так я выкинула, она ж пропала.
— Она вчерашняя.
— Верунь, ну это ж не еда, это ж резина варёная. Я борщ поставила, нормальный, на рёбрышках. И пирожки испеку, у меня тесто подошло.
— Мама на диете. У неё диабет, Люб. Второй тип, инсулин на ночь.
— Да у нас у всех диабет, — отмахнулась Люба. — У меня самой сахар пятнадцать лет, и ничего, живу. Просто нервничать не надо.
Кирилла заселили двадцать пятого. Вернее, не заселили: не приняли справку из поликлиники в Балашове, там печать оказалась не та. Пришлось делать флюорографию в Москве, платно, потом ехать обратно, потом выяснилось, что комендант до двух. Люба возвращалась каждый вечер и рассказывала на кухне, как всё устроено в этой Москве, где никому ни до кого нет дела.
— Я ей говорю: девушка, ребёнок из другого города, ему негде ночевать. А она мне: у нас регламент. Я ей: у меня сын на бюджет поступил! А она опять регламент. Тьфу.
Толик молчал и чистил рыбу. За неделю Вера услышала от него, по её подсчётам, четырнадцать слов, из них шесть — это дважды «а майонез есть?».
Настя смотрела блогеров без наушников. «У неё от наушников уши болят», — объясняла Люба.
Соседка снизу, Валентина Ивановна, поднялась на третий день и очень интеллигентно спросила, не делают ли они ремонт.
— Нет, — сказала Вера. — Это у нас родственники.
— А. Ну, родственники — это святое, — ответила Валентина Ивановна, и по лицу её было понятно, что в следующий раз она пойдёт не сюда, а в управляющую компанию.
Хуже всего было то, что Люба полюбила Нину Петровну.
Искренне, всей душой. Она заходила в маленькую комнату по восемь раз на дню, садилась на край кровати, брала маму за руку и говорила:
— Нина Петровна, ну что ж вы лежите-то? Так же нельзя, залежаться можно.
— Мне много вставать нельзя пока.
— Кто сказал?
— Врачи.
— Врачи! Врачи вам ещё и не то скажут. У нас в Балашове баба Шура, восемьдесят четыре года, тоже шейку сломала. Так она через две недели по огороду ползала, а через месяц с тяпкой ходила. Потому что не залёживалась. А у вас тут условия, санаторий, вот вы и лежите.
— Люба, — говорила Вера от двери. — Хватит.
— А что я такого сказала? Я ж от души.
И приносила пирожок.
Первый раз Вера увидела крошки на одеяле и решила, что показалось. Второй раз нашла в тумбочке половину пирожка с капустой, завёрнутую в салфетку: мама спрятала, потому что стеснялась отказать гостье. Третий раз вошла и увидела, как Люба стоит над кроватью с чашкой:
— Ну две ложечки, ну что вам будет от двух ложечек. Компотик же, не отрава.
— Люба!
— Ой, напугала.
— Люб, я тебя прошу. Не корми её.
— Вер, ну ты чего? Человек неделю на воде сидит, у неё сил нет, поэтому и не встаёт! Её кормить надо!
— У неё диабет.
— Так компот сладкий, значит, сахар поднимется, значит, силы будут! — торжествующе объяснила Люба.
Вера померила сахар в тот вечер. Пятнадцать и восемь.
Она постояла с глюкометром в руках, посчитала до десяти, потом до двадцати, потом пошла на кухню, где Сергей ел борщ.
— Пятнадцать восемь.
Он положил ложку.
— Много?
— У неё цель — восемь. После операции и так скачет, а тут пирожки, компот, сгущёнка. Серёж, если сахар будет держаться такой, у неё всё будет заживать вдвое дольше. Ей ещё ходить учиться.
— Я поговорю.
— Ты уже три раза поговорил.
— Вер, ну она же не со зла.
— Я знаю, что не со зла! — Вера сама испугалась своего голоса и понизила его. — Мне бы легче было, если б со зла. Со злом хоть понятно, что делать.
Кирилл заселился двадцать седьмого. Пришёл вечером счастливый, показывал фотографии комнаты: три кровати, окно во двор, шкаф.
— Тёть Вер, спасибо вам огромное. Я правда извиняюсь. Я маме говорил, что не надо.
— Да ты-то при чём.
— Ну как. Из-за меня же.
Он помялся и добавил тише:
— Я к Нине Петровне заходил. Она мне про Волгу рассказывала, как они в шестьдесят восьмом на теплоходе шли. Она хорошая.
— Хорошая, — согласилась Вера.
А Люба тем временем на кухне решила, что надо обмыть.
— Сегодня последний вечер, завтра поезд. Надо ж по-человечески! Серёж, сходи возьми чего-нибудь, я салатик сделаю. И торт. Настюш, торт хочешь?
— Хочу.
— Вот. И Нину Петровну поднимем.
Вера в этот момент вешала бельё в ванной. Вышла с прищепкой в руке.
— Кого?
— Нину Петровну. Чего она там одна лежит, как в тюрьме? Праздник же. Мальчик в институт поступил, первый на всю родню! Пусть посидит с людьми, порадуется.
— Люб. Ей нельзя на низкое. Ей вообще пока долго сидеть нельзя, у неё сустав.
— Так мы её на стул, стул не низкий.
— Ей нельзя вставать без ходунков и без меня.
— Так а я на что? — засмеялась Люба. — Верунь, я в столовой двадцать лет отработала, я котлы по сорок литров таскала. Я бабушку не подниму, что ли?
Дальше Вера помнила отрывками и потом, когда рассказывала, всё время путалась в порядке.
Помнила, что пошла в ванную выключить машинку.
Помнила, что машинка гудела и поэтому она не сразу услышала.
Помнила голос Любы из маленькой комнаты, весёлый, громкий:
— А ну, Нина Петровна, взяли! Раз, два, оп-па!
Помнила, что бросила таз.
Крик она услышала уже в коридоре. Это был не тот крик, каким кричат от испуга. Так кричат, когда в человеке что-то ломается и человек чувствует это раньше, чем понимает.
Мама висела на руках у Любы, вцепившись ей в плечо. Правая нога была вывернута внутрь и стала как будто короче, и это было видно сразу, даже в полутьме, даже человеку без всякого образования.
— Ой, — сказала Люба. — Она чего-то подогнулась.
— Положи. Люба. Положи её. Медленно.
— Да я ж только за руки взяла, я ж аккуратно…
— ПОЛОЖИ.
Уложили вдвоём. Мама уже не кричала, дышала часто, мелко и повторяла: «Верочка. Верочка. Верочка», — и больше ничего.
Вера набирала номер и слышала свой голос со стороны, ровный и чужой.
— Женщина, семьдесят восемь лет, полтора месяца после операции, тазобедренный сустав, протез. Её подняли за руки, нога вывернулась внутрь и стала короче, пошевелить не может. Сахарный диабет второго типа. Третий этаж, лифт есть, подъезд второй.
Она положила телефон и увидела, что в дверях стоят все. Толик с полотенцем. Настя с планшетом, на котором продолжал орать блогер. Кирилл, белый. Сергей.
И Люба, которая сказала:
— Ну а чего она так неудачно-то?
Скорая приехала через двадцать две минуты. Вера потом посмотрела в телефоне: двадцать две.
Всё это время она сидела на полу у кровати, держала маму за руку и повторяла: «Сейчас. Уже едут. Не двигайся, мам, лежи, лежи, лежи». Мама один раз попыталась повернуться, и Вера услышала, как та задохнулась.
Врач осмотрел ногу, спросил дату операции, спросил, что случилось. Вера сказала: «Подняли за руки».
— Кто поднимал?
В коридоре стало тихо.
— Я, — сказала Люба. — А что, нельзя было?
Врач ничего не ответил. Он вообще не сказал ей ни слова, и это оказалось хуже любого разговора.
Маму увезли в двадцать три десять. Вера села в машину с пакетом документов — выписка, полис, СНИЛС, тетрадка с сахарами, — и последнее, что она видела в квартире, было лицо Сергея.
В приёмном отделении её посадили в коридор, и она просидела там до четырёх утра.
Рентген. Да, вывих эндопротеза. Да, будут вправлять закрыто, под наркозом. Нет, домой сегодня не поедет. Да, госпитализация. Нет, ждать здесь не надо, идите, позвоните после десяти.
Она вышла на улицу в пятом часу. Было холодно, пахло мокрым асфальтом, у входа курил мужчина в спортивных штанах. Вера села на бордюр и позвонила дочери в Подольск, хотя понимала, что там ночь и маленький ребёнок.
— Мам? Мам, что?
— Бабушку увезли. Вывих протеза.
— Как? Она же лежала!
— Люба её подняла. За руки. Из-за стола.
Оля молчала секунд пять.
— Мам. Слушай меня внимательно. Ты сейчас едешь домой и выставляешь их за дверь.
— Оль.
— Не «оль». Ты полтора месяца её на себе тащишь. Я видела, какая ты стала. Едешь домой и выставляешь.
— Это Серёжина сестра.
— Мне всё равно, чья она сестра.
Вера доехала до дома на первом автобусе и открыла дверь.
В коридоре пахло борщом и хлоркой. На вешалке висели чужие куртки. В большой комнате на полу спали Толик и Настя, на диване — Люба. На кухне сидел Сергей при свете вытяжки, перед ним стояла нетронутая чашка чая. Похоже, он так и просидел всю ночь.
— Ну что? — спросил он.
— Вправили. Под наркозом. Лежит в отделении. Сказали, минимум неделя, потом деротационный сапожок, потом всё заново. Ходунки заново. Всё, что мы прошли за месяц, — заново.
Сергей закрыл лицо руками.
Вера налила воды, выпила и пошла в большую комнату. Включила свет.
— Подъём.
Люба села на диване, моргая.
— Ой, Верунь. Ну как там мама?
— Собирайтесь.
— Чего?
— Собирайтесь. Поезд у вас сегодня вечером. До поезда посидите на вокзале, там зал ожидания.
— Верунь, ты чего? Мы ж хотели ещё Кирюшу проведать, у него ж…
— Люба. — Вера села на табуретку, которую сама принесла из кухни, потому что стоять уже не могла. — Я тебе скажу спокойно и один раз. Ты слушай.
Она говорила ровно. Ни разу не повысила голос, потом сама удивлялась.
— Моей маме семьдесят восемь. В июне она сломала шейку бедра. Месяц мы ждали квоту, ей поставили протез. Месяц я поднимала её по десять раз за ночь. Я взяла на работе отпуск за свой счёт, у меня за август выйдет одиннадцать тысяч. Я похудела на шесть килограммов, у меня руки трясутся. Три ночи назад она первый раз проспала до утра.
— Так а я-то…
— Ты приехала в шесть сорок утра, сказав, что на секундочку. Ты вымыла хлоркой квартиру, где лежит человек после операции, и открыла окна в четырнадцать градусов. Ты выкинула её еду. Ты убрала валик, который держит ногу. Ты неделю кормила диабетика пирожками и компотом, и в понедельник у неё было пятнадцать восемь. А вчера ты подняла её за руки, хотя тебе говорили пять раз, шесть раз, я уже не помню сколько. И вывихнула ей протез. Ей ночью вправляли под наркозом. В семьдесят восемь лет. С диабетом.
— Я ж хотела как лучше! — Люба заплакала сразу и обильно, как умела. — Я ж от чистого сердца! Праздник же был! Я ж её порадовать хотела!
— Я знаю, что от чистого сердца.
— Ну вот! Ну вот видишь!
— Люб, — сказала Вера. — От этого не легче. От этого только страшнее.
Толик молча пошёл сворачивать коврик. Настя, не просыпаясь, перевернулась на другой бок.
Люба сползла с дивана на колени, прямо на палас.
— Верочка! Серёжа, ну ты хоть скажи! Ты ж брат!
Сергей стоял в дверях. Вера смотрела на него и понимала, что сейчас решается не про Любу. Про них двоих. И если он скажет «ну ладно, ну хватит», она не будет скандалить — она просто с этого дня будет жить с другим человеком.
Он вышел в коридор, взял большой чемодан и вынес его на площадку. Вернулся, взял клетчатые сумки. Потом коробку. Потом сумку-тележку.
— Люба, — сказал он. — Вставай. Поезд вечером, до вокзала ещё добраться надо.
Уехали в одиннадцать. Кирилл приехал за ними на такси, помог загрузить вещи. Люба в дверях обернулась:
— Ну, спасибо за приют. Век не забуду.
— Не забывай, — ответила Вера.
У лифта Кирилл остановился.
— Тёть Вер. Я вам напишу? Спросить, как она.
— Пиши.
К вечеру телефон начал звонить.
Сначала Люба с вокзала: «Вер, ну ты подумай, мы ж семья». Потом из поезда. Потом двоюродная тётка Сергея из Балашова, которую Вера видела один раз в жизни, на свадьбе, двадцать девять лет назад: «Верочка, ну нельзя же так, Люба вся извелась, у неё давление двести». Потом какая-то женщина, представившаяся Раей: «Вы бы постыдились, человек к вам с открытой душой».
Вера внесла в чёрный список одиннадцать номеров. Потом ещё три. Потом перестала считать.
Маму выписали через восемь дней. Вправление держалось, но теперь был деротационный сапожок, снова кресло-туалет, снова три шага и отдых. И главное — теперь мама боялась.
— Верочка, а вдруг опять?
— Не опять. Я тебя держу.
— А если я неправильно?
— Мам. Ты правильно. Ты всё правильно делаешь.
Вера садилась на пол у кровати и держала её за руку, пока та не засыпала. Иногда засыпала сама, там же, на паласе.
Сергей за эти недели постарел лет на пять. Купил в маленькую комнату телевизор, повесил второй поручень в ванной, ездил в аптеку без напоминаний. Про сестру не говорил ничего. Один раз ночью сказал в темноту:
— Я должен был на второй день их выставить.
— Должен был.
— Я думал, обойдётся.
— Все так думают.
В субботу Оля привезла Соню, и та два часа рисовала прабабушке фломастерами кота на листе А4. Кот получился зелёный.
В середине сентября, в четверг, в дверь позвонили.
Вера посмотрела в глазок.
На площадке стоял Кирилл. Один. В новой куртке, с пакетом, из которого торчали яблоки.
— Тёть Вер, — сказал он в дверь. — Это я. Я один, честно.
Вера стояла в коридоре, в старом халате, с полотенцем на плече, и смотрела, как он переминается с ноги на ногу.
— Я просто Нине Петровне. Яблоки. И я это… я маме сказал всё, что думаю. Прямо всё.
Из маленькой комнаты донеслось:
— Вера? Кто там?
Вера положила руку на язычок замка и не повернула его.
–Ты – жена, хозяйка. Не строй воздушных замков, – сказала Вере свекровь