— Вера, ты туда не садись, там дует. Ну то есть не дует, а… тебе на углу удобнее, ты же всё равно скачешь.
Вера кивнула и села на угол, к двери, на синюю табуретку с протёртым верхом. Стульев в доме свекрови было шесть. Народу за столом собиралось семь. Седьмой почему-то всегда оказывалась она.
С табуретки, если честно, вставать было и правда удобно. Подхватилась — и уже в коридоре: за подливой, за хлебом, за горячим, за вторым чайником. Со стула так не выскочишь: надо отодвинуться, задеть соседа, извиниться, всех потревожить.
— Вер, а огурцы где? Солёные, мамины? — крикнула из комнаты Жанна.
— Несу.
— И вилку Мишке, он свою уронил.
— Несу.
В середине стола, лицом к телевизору, где садились свои, устроилась Лариса. Первая жена Виктора. Мать Ксюши. Женщина, между нами, вполне нормальная — не злая, не хамка, Вера её даже не то чтобы не любила. Просто так вышло: Лариса развелась с Виктором четырнадцать лет назад, а из семьи не развелась. Осталась.
— Ларочка, тебе холодца? — суетилась Анна Степановна. — Ты ж мой холодец любишь.
— Анна Степановна, ну куда мне, я уже второй кусок пирога…
— Ешь. Худая какая-то стала.
Вера свой салат ела стоя, у подоконника, потому что как раз закипел чайник.
Потом было главное. Каждый год на день рождения свекрови, после горячего и до чая, все выстраивались у стенки с ковром, и делалась фотография. Её потом печатали в фотоателье у рынка и вставляли в альбом, а альбом Анна Степановна доставала гостям, соседям, врачам и всем, кто не успел уйти.
— Вер! Вера, ты где? Ты ж лучше всех снимаешь, у тебя руки не трясутся.
— Иду.
И Вера снимала. Двенадцать лет. Двенадцать фотографий, на которых были Анна Степановна в центре, Виктор с Ксюшей, Жанна с Геной, Артём, потом Кристина, потом Мишка на руках, потом Мишка своими ногами. И Лариса. Лариса была на всех.
А Веры не было ни на одной. Ну а кто бы тогда снимал.
Один раз, лет пять назад, она осторожно предложила:
— Может, Артём щёлкнет, а я тоже встану?
И Жанна ответила — не со зла, а просто удивившись:
— Так у Артёмки телефон плохой. И ты ж не в кадре, ты за кадром, у тебя роль важнее.
Вера тогда посмеялась. Она вообще в этой семье много смеялась. Это выходило дешевле, чем объяснять.
Ещё был август.
В августе семья ездила. Сначала в Анапу, потом, когда цены на юг встали на голову, — к Гениной родне под Ростов, на дачу. Обсуждали за месяц, брали билеты, звонили друг другу по вечерам и спорили, кто везёт мангал и почему нельзя спать на том матрасе.
— Вер, а вы с Витей? — спросила Кристина в первый свой год, по молодости.
И тут же вступила Жанна, деловито, как диспетчер:
— Так Вера же с мамой останется. И кошка. Кто-то же должен. Вера у нас золотой человек, на неё всё можно оставить.
И все выдохнули. Потому что на Веру действительно можно было оставить всё: и кошку Мурку с её больными почками и уколами по часам, и Анну Степановну с её давлением, и квартиру с краном, который течёт, если повернуть не туда.
Виктор ездил. Виктор вообще был человек хороший, тихий, работящий и совершенно безоружный перед матерью и сестрой. Дома он говорил Вере: «Ну ты же понимаешь, я с Ксюшкой раз в год нормально побуду, она с матерью поедет, я с ними». Вера понимала. Понимать было её основной профессией, лаборатория — так, для стажа.
— Витя, — сказала она однажды. Только однажды. — А я в этой семье кто?
— Ты чего это? — испугался он. — Ты моя жена.
— Это я знаю. А в семье — кто?
Он подумал минуты две, честно, наморщив лоб.
— Ты… ну, ты Вера.
На этом и разошлись.
Позвонили в шесть сорок утра, во вторник.
Вера всегда просыпалась в шесть — привычка от смен. Телефон дёрнулся на зарядке, на экране высветилось «Мама В.». Так она её записала. Не «мама», а «мама В.» — мама Виктора. Мелочь, но точная.
— Анна Степановна?
В трубке было что-то невнятное. Не сонное, не пьяное — как будто человек говорит через толстое одеяло. Одно слово Вера всё-таки разобрала: «нога».
— Вы на полу? Анна Степановна, слышите меня? Не двигайтесь, ничего не делайте, я вызываю скорую и еду.
Потом, уже в приёмном покое, Жанна спросила почти обиженно:
— А чего она тебе позвонила? Я же дочь.
— Жанна, у неё в телефоне я на первой кнопке.
— Почему ты?
— Потому что я не спала. Она знала, что я по утрам не сплю.
Жанна помолчала.
— Ну да. Ты же у нас всегда на связи.
Инсульт. Правая сторона. Речь, как сказал врач, «частично сохранена». Прогноз — «будем смотреть». Реабилитация — «зависит от родственников».
Родственники стояли в коридоре и смотрели в пол.
Собрались на третий день, на кухне у Анны Степановны, среди её баночек, крышечек, её вечного «не выбрасывай, пригодится». Кристина сразу открыла в телефоне табличку.
— Так. Распределяем. Гена Николаевич — транспорт. Артём — аптека. Жанна Витальевна — врачи и поликлиника. Виктор Витальевич — банк и документы. Я — продукты, оформлю доставку, это удобно, я вам покажу. Вера… — Кристина запнулась. — Вера, вы, наверное, вообще, да? Общее?
— Общее, — согласилась Вера.
Табличка продержалась три дня.
Артём приехал из аптеки с полным пакетом и растерянным лицом:
— Так. Мне там говорят: а какое конкретно? Я говорю: от давления. А их сорок штук от давления.
— Синяя коробка, — сказала Вера. — Половинка утром, целая в обед. И вторые, беленькие, «сердечные», — их она пьёт, а всем говорит, что не пьёт. И спроси, выписали ли рецепт по льготе, у неё региональная, но рецепт на месяц, его каждый раз у терапевта продлевать надо. Она в мае не продлила, значит, сейчас за свои.
— Какая льгота? — спросила Жанна.
— Региональная. Я с ней в позапрошлом году оформляла.
— А почему я не знаю?
— Потому что вы в мае в Ростове, — ответила Вера ровно, без всякого нажима.
Гена с транспортом продержался ещё меньше. Он привёз Анну Степановну из больницы домой и гордо доложил, что всё прошло отлично, только мать почему-то полдороги плакала.
— Гена, вы её слева сажали?
— Ну а какая разница?
— У неё правая не держится. Ей надо справа, чтобы плечом в спинку. И под локоть свёрнутое полотенце. И на кочках предупреждать: мама, сейчас потрясёт.
— Слушай, ну откуда мне такое знать…
— Оттуда же, откуда мне. Я один раз не знала, и она плакала.
Жанна с врачами провалилась просто феерически. Отсидела два часа в очереди и вышла с талоном на конец месяца.
— Кардиолог в этой поликлинике во вторник и четверг до обеда, — вздохнула Вера. — И к нему не по талону. Наталья Егоровна, вторая дверь, ей надо сказать: Сухарева, третий подъезд. Она помнит. А невролога — в семнадцатую, тут аппарата нет.
— Ты как справочная, — сказала Жанна. Хотела съязвить, а вышло растерянно.
Виктор просидел в банке час и вернулся серым:
— Веруня, там кодовое слово просят. Я не знаю кодового слова.
— Мурка.
— Кошка?!
— Первая кошка. Ту, что до Мурки, тоже Муркой звали. Она мне сама говорила: всех кошек Мурками зову, чтобы не забыть.
— А пенсия? Там надо какое-то заявление…
— Через госуслуги. Пароль записан в тетрадке на «П», но там половина неправильная, потому что она его меняла и записала снизу карандашом. Код придёт на её номер, а номер в старом телефоне, который в шкатулке, потому что новый она «не понимает».
Виктор сел на табуретку. На ту самую, синюю. И некрасиво, по-детски потёр лицо руками.
— Вер. А я про свою мать, оказывается, вообще ничего не знаю.
— Знаете. Вы знаете, что она любит. Просто это не то, что нужно, когда человек лежит.
Тетрадку нашли на четвёртый день, и все обрадовались, как будто клад откопали.
Общая тетрадь в клетку, обёрнутая в обои. Дни рождения, показания счётчиков за восемь лет, телефоны: Тоня с пятого, мастер Славик, женщина по окнам, «Оля хорошая, к ней записываться».
— Ну вот! — просияла Кристина. — Тут же всё есть.
Вера заглянула через плечо и промолчала. Потому что написано там было так:
«Т. б. — 2 по утр., если 150 то ещё».
«Гл. кран — влево не до конца!!!»
«Ир. — не звонить после восьми».
«Ключ у Тони, но не тот».
— А что такое «Т. б.»? — спросила Кристина.
— Таблетки белые.
— А почему не написать «таблетки белые»?
— Потому что она писала для себя. Все пишут для себя. А потом человека забирают в больницу, и записки без него не работают.
Не работало вообще ничего. Ни тетрадка, ни табличка Кристины с зонами ответственности. Работала только Вера, которая знала, что свекровь не пьёт молоко, а пьёт кефир, но обязательно тёплый; что без «Ретро FM» она не засыпает; что после восьми ей нельзя воду, иначе ночью встанет и упадёт; что если она говорит «не хочу», надо уйти на пять минут и вернуться с той же ложкой — и тогда поест.
Это нигде не было записано. Это набиралось двенадцать лет с угла у двери.
Разговор случился в субботу. Пришли все, сели, и Жанна начала торжественно, как на профсоюзном собрании:
— Вера. Мы тут посоветовались. Человек ты у нас незаменимый. В общем, мы решили: маму надо на тебя оформить. То есть не оформить, а — веди ты. Мы тебе доверяем. Витя тебе доверенность сделает, что надо — подпишем, будешь у нас главная по маме.
— Координатор, — подсказала Кристина.
— Ага. Координатор.
— И деньги скидываться будем, — вставил Гена. — Я, например, тысяч по десять в месяц. Больше не могу, у нас с Жанной кредит за машину.
— Витя мне доверенность сделать не может, — сказала Вера. — Доверенность даёт мама. Сама. У нотариуса. Нотариуса вызывают на дом, он смотрит, понимает ли человек, что подписывает. Она понимает — значит, подпишет. И прописать надо отдельно: банк, пенсионный, поликлиника, соцзащита. Одной строчкой «представлять интересы» вам нигде дверь не откроют. И ещё МСЭ. Инвалидность надо оформлять, иначе ни реабилитации нормальной, ни средств.
— Ты откуда всё это знаешь? — спросил Артём.
— Я в больнице неделю в коридоре просидела. Там всё знают.
Вера сидела и понимала, что ей прямо сейчас выдают всё сразу. Аптеку, поликлинику, комиссию, ночные звонки, памперсы, лечебную физкультуру, «мама опять упала» в час ночи. Всё, кроме одного. Стула.
Потому что через минуту Жанна, не меняя тона, добавила:
— И вот ещё. У Артёмки же тридцать два, отмечать будем узко, в кафе — Витя, ты с Ксюшей приходи, Лариса тоже будет, они ж с Ксюшей вместе… А ты, Вер, если с мамой останешься, нам вообще спокойно будет.
Вот так. В одном абзаце. Ты у нас главная — и ты с мамой останься.
Вера закрыла тетрадку. Потом снова открыла. Потом сказала — тихо, будничным голосом, каким говорят «свет за собой гасите»:
— Я всё сделаю.
Все выдохнули.
— Сделаю, потому что она в шесть сорок позвонила мне, а не вам. И потому что мне её жалко и я её, представьте себе, люблю. Хотя она меня двенадцать лет Ларисой называла, когда торопилась.
Жанна открыла рот. Виктор посмотрел в стол.
— Аптека, врачи, льгота, счётчики, банк, комиссия, реабилитация — на мне. Деньги скидывайте, но не мне на карту. Откроем отдельный счёт, чеки буду складывать в конверт и раз в месяц выкладывать на этот стол. Чтобы потом не было «а куда ушло». Всё. Работу принимаю.
— Ну вот и хорошо, — с облегчением начала Жанна.
— Условие одно, — сказала Вера.
И на кухне стало очень тихо. Мурка перестала хрустеть кормом.
— Я больше не сажусь у двери. Ни здесь, ни в кафе, ни на Новый год. Стул мне ставьте, как всем, где все. И когда фотографируетесь — я стою в кадре, а снимает кто-нибудь другой, телефоны у всех давно нормальные. И ещё. Я не «Витина вторая». Я Вера. Меня так зовут.
Пауза вышла длинная, неудобная, из тех, когда слышно холодильник.
— И это всё? — как-то жалко спросил Гена.
— Всё. Больше мне ничего не надо. Таблетки в восемь, я поехала.
Она встала с табуретки и уже в дверях, натягивая куртку, добавила:
— И, Жанна, вы не думайте, что я вас упрекаю. Вы не виноваты, что не знаете, где кардиолог. Вас к ней близко не подпускали. У неё же было — я всё сама.
Жанна от этой фразы почему-то заплакала. Первый раз за всю неделю.
Дальше было девять месяцев.
Была ходьба по коридору от кровати до кухни: шесть метров, сорок минут. Была палка, которую Анна Степановна называла «эта твоя палка» и три раза прятала под диван.
— Я не старуха.
— Вы не старуха. Вы человек с палкой.
— Люди увидят.
— Люди увидят, что вы идёте. Или увидят, что вы лежите. Выбирайте.
— Жёсткая ты, Вера.
— Я не жёсткая. Я третий раз за месяц вытираю пол в коридоре.
Была логопед Оля — та самая, «Оля хорошая, к ней записываться», две тысячи за занятие, два раза в неделю. Она заставляла тянуть «а-а-а» и говорить скороговорки, и на третьем занятии Анна Степановна обозвала её мучительницей. Это было первое её длинное слово, и Вера в коридоре ревела в шарф от радости.
Была комиссия, где немолодая женщина в белом халате спросила, может ли пациентка сама себя обслуживать, и Анна Степановна гордо сказала «могу», и Вера впервые в жизни перебила свекровь:
— Не может. Она не может застегнуть кофту и налить себе чай из полного чайника. Пишите как есть.
— Ты меня выставила калекой, — сказала Анна Степановна в машине.
— Я вам выставила ходунки, поручни в ванной и бесплатную реабилитацию. Обижайтесь.
Был вечер, когда свекровь ни с того ни с сего сказала:
— Ты не думай, что я подобрела. Я не подобрела. Я привыкла.
— Я и не думаю.
— Тебя Витька привёл, а ты чужая была. Я к тебе как? Я тебе, помню, чашку дала не свою, а гостевую. С трещиной. Специально.
— Я помню чашку.
— И ты двенадцать лет из гостевой пила и молчала?
— Один раз не молчала. Спросила у Вити, кто я в этой семье.
— И что он?
— Сказал: ты Вера.
Анна Степановна долго смотрела в стену. Потом сообщила куда-то в сторону шкафа, левой, работающей рукой:
— Дурак он у меня. Хороший, но дурак.
Остальные подтянулись. Не сразу и не героически, а как обычно бывает: с ворчанием, с опозданиями, с «я забыл».
Гена научился сажать тёщу справа и говорить «мама, сейчас потрясёт». Артём завёл в аптеке свою женщину, Свету, и та ему теперь откладывала. Кристина сделала-таки нормальную табличку и, к её чести, вела её честно. Жанна два раза в неделю приезжала мыть мать — сама, руками. После первого раза сидела на кухне, курила в форточку и говорила:
— Вер, я, знаешь, всю жизнь считала, что я хорошая дочь. Я ей двадцать лет на день рождения халаты дарила. Халаты! А она, оказывается, спит на левом боку, потому что справа плечо болит. И про плечо я вчера впервые услышала.
— Она не жалуется. Она из тех, у кого «само пройдёт».
— А ты откуда всё знаешь?
Вера пожала плечами.
— С угла хорошо видно, Жанна.
А Ксюша — семнадцать лет, наушники, ногти, «мне некогда» — стала приезжать к бабушке по субботам. Сама. Без предупреждения. Привозила пиццу, включала фильмы, научила бабушку звонить по громкой связи, и теперь Анна Степановна звонила всем подряд и подолгу, и Гена цитировал эти разговоры на работе.
Однажды Вера пришла и увидела: синяя табуретка стоит в коридоре, а на её месте у стола — стул. Нормальный, с гнутой спинкой, из большой комнаты.
— Ксюш, это ты?
— Ну да. А чего она тут вообще стояла? Она ж кривая, я с неё чуть не упала.
— Двенадцать лет стояла.
— Жесть, — сказала Ксюша, не отрываясь от телефона. — И никто не замечал?
— Замечали. Все думали, мне так удобнее.
Лариса пришла в марте, с апельсинами, и они с Верой столкнулись в коридоре как-то очень по-человечески. Лариса помялась:
— Вера, я вот… я, честно, всегда думала, что тебе там, у двери, удобнее. Ты ж вечно вскакивала.
— Знаю. Я и вскакивала, потому что сидела на табуретке.
Лариса подумала.
— Слушай, а это правда какой-то замкнутый круг.
— Ага. С подливой.
И они, две взрослые тётки, посмеялись в узком коридоре у обувной полки. Лариса потом сама сказала Жанне: в середину меня не сажайте, я не в середине, я приходящая.
День рождения Анны Степановны делали дома. Семьдесят девять.
Вера приехала за три часа — резать, ставить, разогревать, куда без неё. И, войдя в комнату, встала.
Стол был раздвинут на всю длину, как на свадьбу. Стульев — восемь. И в самой середине, лицом к телевизору, на «своём» месте стоял стул, а на нём лежала бумажка, и на бумажке кривыми печатными буквами было выведено: «ВЕРА».
— Это чтоб не заняли! — гордо доложил Мишка, шести лет, весь в крошках. — Мне бабушка сказала написать.
— Какая?
— Пра. И баба Жанна. Обе.
Вера постояла с бумажкой в руках. Потом села. Ощущение было странное: ноги не знали, куда деваться, потому что бежать было некуда.
За чаем Мишка вдруг громко, на всю комнату, спросил у матери:
— Мам, а мне можно ещё пирога, если баба Вера разрешит?
Кристина замерла. Жанна на автомате начала:
— Миша, она тебе не ба…
— Она ему баба Вера, — сказала Анна Степановна. Медленно, с трудом, но так, что никто не перепутал. — Точка.
И Вера, которая двенадцать лет держала в этом доме лицо, расплескала чай на скатерть. И пошла за тряпкой, и была страшно рада, что надо идти за тряпкой.
Фотографировала Ксюша. Долго, требовательно, всех построила, Гену заставила втянуть живот.
— Вер, ты чего в край забилась? Иди к бабушке.
— Да я тут…
— Иди, я сказала. Тебя вообще на снимках не существует, я весь альбом пересмотрела. Это как?
Гости разошлись, Виктор увёз Кристину с Мишкой, Вера, как обычно, осталась с посудой. Уже вытирала руки, когда из комнаты позвали:
— Вера. Иди сюда. Тетрадку возьми.
Вера принесла тетрадь в обоях. Свекровь кивнула на страницу с днями рождения — там были все, шариковой ручкой, аккуратным почерком: Витя, Жанна, Гена, Артёмка, Ларочка, Ксюшенька, Кристина, Мишенька.
Внизу, под всеми, левой рукой, огромными шатающимися буквами, как первоклассник:
«9 окт. — Вера. Наша».
— Три вечера писала, — сообщила Анна Степановна не без гордости. — И «наша» я сама придумала, Ксюшка не подсказывала.
Вера села на край дивана. Сказать было нечего, а надо было что-то сказать, и она спросила глупость:
— А почему в конце? Я бы по датам…
— Потому что ты последняя пришла, — отрезала свекровь. — И самая долгая. У двери сидела и не ушла. Хотя надо было уйти, я бы на твоём месте ушла, я характерная.
Помолчали.
— В прихожей, в шкатулке, где старый телефон. Ключ возьми.
— Анна Степановна, у меня есть ключ, вы давали, он на гвоздике в коридоре висит, я его беру и обратно…
— Тот запасной. Гостевой. Как чашка, — сказала она и посмотрела прямо. — А этот Артёмка новый заказал. С брелоком, там кошка.
— Зачем мне два?
— Не два. Один. Тот, на гвоздике, — для скорой. А этот твой. Домой унесёшь. Не вешай обратно.
Вера принесла из прихожей ключ — блестящий, ещё пахнущий металлом, с дешёвым резиновым брелоком. И положила в карман, а не на гвоздик.
Ни объятий, ни слёз, ни «прости меня, дочка». В этой семье так не умели. Здесь умели по-другому: стулом, бумажкой, строчкой в тетрадке, ключом с кошкой.
В августе поехали. Дача под Ростовом, мангал, вечные споры про матрас.
Билеты брала Кристина.
— Вера Павловна, вам у окна или у прохода?
Вера так и осталась стоять с телефоном у уха посреди своей кухни.
— А… а мама?
— А маму Жанна Витальевна берёт. Она уже и у врача разрешение взяла, и сопровождение в аэропорту заказала, и мне полчаса объясняла, как маму в машину сажать. Справа, говорит, чтобы плечом в спинку. Ужасно собой довольна.
— Тогда у окна.
Она положила телефон и села за свой стол. Из коридора заглянул Виктор с шуруповёртом в руке:
— Вер, ты чего сидишь?
— Кристина билеты берёт. Я у окна попросила.
— Тебе ж всегда у прохода удобнее, ты же вечно вска…
— Витя.
— Всё. Молчу. У окна.
Свекровь с сожителем выкинули нас в холод на улицу, но спустя годы сама осталась ни с чем