— А теперь убирайся! И чтобы духу твоего здесь не было! — Зинаида швырнула сумку с вещами Виктора к его ногам. Пакет с носками вывалился на пол.
— Это моя квартира не меньше, чем твоя! Десять лет я вкладывался в эти стены! — Виктор пнул сумку и обвёл рукой потолок, который сам белил прошлым летом.
— Твоя?! В свидетельстве написано моё имя! Моя мать горбатилась двадцать лет, чтобы её получить! А ты…
— Кухню кто делал? А ванную? Окна, двери. А этот чёртов ламинат?! — перебил Виктор, стуча ногой по полу. — Каждую копейку нёс сюда. Каждую!
Зинаида рассмеялась, но смех её напоминал треск ломающегося льда — резкий и опасный.
— Копейки? Я тебя умоляю! Да ты последние годы только и делал, что просиживал у Толика с его драгоценной «Фифой»! Шаромыжник!
«Ещё виноватой меня выставит, гад», — подумала Зинаида, а вслух сказала: — Я любила тебя, Витя.
Телефон Виктора разразился трелью. Он глянул на экран и сбросил звонок. Ирка. Опять. Сейчас не время.
Они стояли в прихожей — два человека, прожившие вместе целую жизнь. Стены квартиры, вернее половина старого блокированного дома, которую Зинаида получила от матери ещё до свадьбы, помнили всё: и первые ночи молодожёнов, и рождение Максимки, и смерть ребенка. Помнили, как Виктор плакал на кухне, когда его сократили с завода. Как протягивали вместе трубы, когда проводили воду, и Зина держала фонарик, а он, обливаясь потом, орудовал газовым ключом.
— А то, что я на кредит холодильник и стиралку взял, забыла? — Виктор потёр висок, где пульсировала вена. Этот жест всегда раздражал Зину. — И плиту.
— О, да! Святой человек! — Зина картинно всплеснула руками. — И какую часть ты хочешь? Дверцу от холодильника? Или конфорку? Может, отпилим по-братски?
Виктор тяжело опустился на табуретку. Его руки, жилистые, с въевшейся машинной смазкой под ногтями, безвольно повисли.
— Пятьсот тысяч, Зин. Ты мне хотя бы половину верни за ремонт.
За окном начался дождь. Капли, как чьи-то нетерпеливые пальцы, забарабанили по стеклу. Зинаида вспомнила, как они с Виктором бежали под таким же дождём после кинотеатра, и он накрыл её своей курткой. Тогда от него пахло Олдспайсом и он казался ей мужиком на коне.
— Нет у меня денег, — ответила она тихо. — Ты же знаешь.
— Продай тогда квартиру. Разделим. Купишь комнату.
— Да как ты… — она задохнулась. — Это всё, что у меня есть!
Телефон зазвонил снова. На этот раз Виктор ответил:
— Да, сегодня… Нет, не могу раньше… Не сейчас, Ир!
Зинаида вскинулась:
— Ирка? Конечно, теперь понятно, куда ты весь последний год пропадал! К Ирке своей бухгалтерше бегал! А она-то что, богаче меня?
— Да не в деньгах дело, — устало бросил Виктор.
В памяти неожиданно всплыло, как они с Зинкой на их первое совместное 8 марта ели дешёвый торт «Прага» прямо с коробки, сидя на полу в пустой ещё квартире, и мечтали о будущем.
— А в чём? В чём?! — Зинаида повысила голос, но внезапно осеклась. Во дворе завыла сигнализация чьей-то машины, громкая, как раненое животное.
— Ты всегда была как эта квартира, Зин. Холодные стены и никакой… жизни, — Виктор запнулся, подбирая слово. — Эта чёртова квадратура всегда была между нами. Твоя территория. А я так, временно пребывающий.
Зинаида опустилась на стул напротив, её руки непроизвольно теребили край фартука, который она так и не сняла после готовки.
— Сто тысяч могу отдать, — наконец произнесла она. — Маринке на операцию откладывала, но… — её голос дрогнул.
— Что с Маринкой? — Виктор нахмурился.
— А тебя это теперь волнует? Ты бы знал, если бы хоть раз навестил мою сестру за последний год!
Виктор промолчал, уставившись в окно. Промозглая октябрьская слякоть за окном превращала двор в болото, напоминающее их отношения — ни суши, ни воды, просто мутная жижа.
— Ты не понимаешь, — внезапно сказал он. — Я каждый гвоздь здесь помню. Каждую… — он пошевелил пальцами, подбирая слово, — шпаклёвочку.
— Слушай, Вить, а может… попробуем снова? — слова вырвались сами собой. «Дура старая», — подумала Зинаида.
Виктор поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни жалости, только бесконечная усталость человека, долго тащившего непосильную ношу.
— Извини, Зин. Поздно.
В тишине прихожей зазвучала мелодия — начал играть будильник Зинаиды, который она забыла отключить. «Сирень-туман» — их с Виктором песня. Казалось, сама судьба насмехается над ними.
— Знаешь, что? — внезапно оживился Виктор. — Оставь себе всё.
— А ты?
— А я уже нашёл, где жить.
Звонок в дверь прервал их разговор. На пороге стояла Марина, сестра Зинаиды, с опухшими от слёз глазами.
— Зин, извини… Не знала, что вы… Я про деньги узнать, — она замялась, увидев Виктора.
— Проходи, — Зинаида посторонилась. — Вот, как раз обсуждаем.
— Марин, деньги будут, — неожиданно твёрдо сказал Виктор. — Я продам ещё комплект зимней резины, которую для машины брал. И доску, что для крыши хотел. Всё будет.
Зинаида посмотрела на мужа — бывшего мужа — и что-то ёкнуло в груди.
Через неделю Виктор переехал. Не к Ирке, как думала Зинаида, а к Толику, в его гараж, переоборудованный под мастерскую с маленькой комнатушкой. Там не было ни ванны, ни кухни — только скрипучий диван и телевизор.
А через месяц пришли бумаги. Виктор каким-то образом добился, чтобы её квартиру признали совместно нажитым имуществом — благодаря всем вложениям и переделкам, которые увеличили её стоимость, чекам, которые он, оказывается, десять лет бережно хранил. И теперь по закону ему причиталась половина.
Зинаида могла бороться. Могла доказывать, что квартира была добрачной. Но вместо этого она позвонила Виктору и сказала:
— Приезжай. Поговорим.
Марина стояла рядом, поправляя тёмные очки после операции, и качала головой. Толик молча смотрел в окно.
Квартира, пережившая их брак, снова собрала их вместе, теперь уже навсегда связанных невидимыми цепями взаимных обязательств, обид и странной, выкристаллизовавшейся за годы созависимости, которую никто из них так и не решился назвать своим настоящим именем.
Свекровь с сожителем выкинули нас в холод на улицу, но спустя годы сама осталась ни с чем