— Мама, я эти деньги отложила на методички и проездной, —попыталась возразить Аня. — Вы же обещали в этот раз не трогать мою зарплату.
— Ой, начинается драма! — тут же взвилась мать, переходя на крик. — Методички ей важнее семьи! Эго..истка неблагодарная.
— Аня, дай машинку! Где синяя? Ты ее спрятала! — дверь в комнату снова распахнулась без стука, грохнувшись о стену так, что затряслись стены.
Пятилетний Тимур вбежал внутрь с пронзительным визгом, липкими руками хватая Аню за подол домашнего сарафана.
Аня откинулась на спинку скрипучего стула, чувствуя, как внутри нарастает глухая, звенящая головная боль.
Ей двадцать, она студентка третьего курса, которая крутится как белка в колесе, но в собственной семье давно превратилась в бесплатную прислугу и няньку.
— Тимур, уйди, пожалуйста, дай мне домашку хотя бы спокойно сделать! — голос звучал хрипло и устало от бесконечных споров. — Машинка на кухне, под столом. Иди найди маму.
В этот момент в проеме показалась мама, уставшая, с полотенцем на голове и вечным выражением вселенского недовольства на лице.
Не дожидаясь ответа, она сразу перешла в наступление, громко вздохнув и демонстративно закатив глаза:
— Ань, ну чего ты вечно орешь на ребенка? Тебе трудно уделить брату десять минут?
Я как заведенная между плитой и пылесосом бегаю, отец на работе зашивается, а ты сидишь тут в свой ноут пялишься, королева нашлась.
Посиди с ним полчаса, мне нужно тесто поставить.
И кстати, раз уж ты дома, переведи мне на карту шесть тысяч, я сегодня на рынке мясо хорошее взяла, а у отца зарплату задерживают.
Ты же в субботу на своей подработке неплохо получила, так что не обеднеешь.
Аня стиснула зубы так, что затрещали все семь пломб. Внутри все закипело от бессильной злости.
Это «не обеднеешь» повторялось каждую неделю. Официально родители были против ее подработок говоря, что ей надо учиться, а не искать, где взять денег. Мол, есть мама с папой, они все дадут.
На практике их «все» включало в себя самый необходимый минимум, которым Аня довольствоваться не хотела.
Ну кому понравится ходить в заношенных кроссовках четыре года или есть одни только макароны, потому что «мясо Тимуру, он маленький».
Так что девушка уже давно старалась и готовить отдельно из своих продуктов, и вещи себе покупала сама на деньги с той самой подработки.
Родители вроде как насмехались даже, мол, гл..пая, не ценит заботы, пытается выделываться.
Но это была лишь одна сторона медали. Вторая наступала, стоило деньгам упасть на карту, а самим родителям – заиметь желание что-то купить.
Тут сразу включался железный аргумент: «Ты живешь под нашей крышей, ешь наш хлеб, а значит, обязана вкладываться».
В итоге от ее честно заработанных за две смены по двенадцать часов сумм не оставалось ничего.
Ни новых джинсов, ни нормальной косметики, ни даже возможности купить нормальную канцелярию.
Каждая копейка утекала в бездонную бочку семейного бюджета, где ее труд обесценивался до нуля.
— Мама, я эти деньги отложила на методички и проездной, —попыталась возразить Аня. — Вы же обещали в этот раз не трогать мою зарплату.
— Ой, начинается драма! — тут же взвилась мать, переходя на крик. — Методички ей важнее семьи! Эго..истка неблагодарная.
Мы тебя вырастили, кормим, поили, а тебе для родного дома пару тысяч жалко?
Живешь тут на всем готовом, еще и нос воротишь.
Быстро переводи, я ждать не буду!
Мать развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.
Тимур продолжал елозить грязными руками по ее сарафану, а перед глазами Ани стояла ее у..бога..я реальность.
Жизнь в одной крошечной комнате с младшим братом уничтожала остатки рассудка.
Здесь нельзя было уединиться даже на минуту.
О личной жизни или возможности пригласить хотя бы подругу не стоило даже мечтать — в квартире с картонными стенами каждый шорох становится достоянием общественности, а бесконечные допросы матери отбивали любое желание кого-то приводить.
Университетское общежитие ей не светило из-за городской прописки, и казалось, что из этого дня сурка нет никакого выхода.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось сообщение от Маринки, институтской подруги:
«Слушай, знакомая моей бабки разрешила мне заехать в ее двушку на окраине. Ремонт — бабушатник, но жить можно.
С тобой нас четверо девчонок набирается, по деньгам сущие копейки выходит.
Съезжаемся? Хватит уже терпеть этот д..рдом дома».
Аня смотрела на светящийся экран, чувствуя, как по телу разливается теплая волна долгожданного облегчения.
В этот момент она точно знала, что ответит.
Четыре человека в двушке — это тесно. Ну, верней – точно так же, как дома.
Да, это — чужие привычки, ночные разговоры на кухне и необходимость делить быт.
Но там не будет бесконечного крика, чужих детей на ее вещах и грабежа среди бела дня.
Там будет свобода.
Вечером того же дня, когда Аня решилась и робко бросила в пространство кухни фразу о своем переезде, мир вокруг буквально взорвался.
Отец, только что вернувшийся со смены и только что севший за стол, едва не поперхнулся первой ложкой супа.
А мама так резко закрутила кран, что едва не сорвала резьбу.
— Куда ты собралась? — зловеще тихо переспросила мать, шагнув вперед и вперив в дочь тяжелый, полный презрения взгляд. — Повтори-ка, что ты сейчас сказала?
Какая еще съемная квартира? Какая подружка?
— Мы с девчонками решили снять двушку, — стараясь не срываться на крик, повторила Аня, чувствуя, как ладони мгновенно стали мокрыми от напряжения. — Я уже взрослая, мне двадцать лет.
С вами невозможно ни жить, ни готовиться к сессии, про поборы бесконечные я вообще молчу.
На съеме хотя бы все по-честному будет: деньги заплатила и живи спокойно.
Отец тяжело грохнул кулаком по кухонному столу так, что чашки с чаем подпрыгнули, расплескивая темную жидкость по клеенке.
Вены на его шее вздулись, а лицо исказилось от ярости.
— Ты вообще, что ли, о..бор..зела, чтобы со мной так разговаривать?! — взревел он, нависая над столом. — Какая самостоятельность в двадцать лет?
Ты со..п..ля..чка еще зеленая, копейки в жизни не заработала своим горбом, а уже нос задираешь!
Подумала она, девчонки у нее в голове!
Тебя просто в ж..е свербит! Гулять захотелось без контроля, без родительского глаза, чтобы перед всякими ур…ми ночами но.ги разд..вигать!
— Это я-то ни копейки не заработала?! А что же вы у меня, такой бесполезной и ни на что не способной, постоянно денег требуете?!
А намеки твои, папа… Это вообще ни в какие ворота!
Я учусь и работаю, а не о парнях думаю!
И хочу жить в нормальных условиях, где мне не будут каждую секунду выносить мозг!
— Да ты не жить туда едешь, ты катиться по наклонной собралась! — подхватила завизжавшая на ультразвуке мать, хватаясь за сердце и демонстративно падая на табуретку. — Мы ради тебя ночами не спали, не доедали, растили, кормили, а ты…
Семью на каких-то … под..забор…ных променять решила!
Да мы же знаем ваши эти «съемные квартиры»! Месяц пройдет — и ты со…шься в этом прит..е, ск…шься, принесешь нам в подоле от какого-нибудь на…мана или на т..рассе работать начнешь!
Последние слова матери Аню и вовсе оглушили.
Нет, ну она, конечно, понимала, что родители от нее не в восторге, но чтобы ТАК про нее думать…
Мать, тем временем, продолжала захлебываться от собственной злости, выплевывая самые грязные, отвратительные пророчества, которые только могла придумать своим озлобленным на весь мир (и на Аню в частности) мозгом:
— Да тебя оттуда через полгода вперед ногами вынесут!
Обрастешь вш..ами, подсядешь на какую-нибудь др..ь, про…шь последние мозги!
Ты же без нашей указки — ноль без палочки, ничто..жество безвольное!
Иди, иди на свои квартиры!
Но запомни: если переступишь этот порог с чемоданом, назад дороги нет.
Можешь сд…нуть там под забором, мы тебя знать больше не желаем, для нас ты ум..ерла!
Тимур в углу испуганно зажался с планшетом, наблюдая за скан..далом круглыми от страха глазами, но мать даже не смотрела на него — вся ее ненависть сейчас была направлена на старшую дочь, которая посмела вырваться из ее удушливого контроля.
Отец тяжело дышал, скрестив руки на груди, полностью поддерживая этот поток помоев.
Аня стояла посреди кухни, глядя на этих чужих, озлобленных людей, которые только что с легким сердцем прокляли собственного ребенка за одно лишь желание жить по-человечески.
Внутри вместо стр.аха вдруг разлилась странная, звенящая пустота.
Она поняла окончательно и бесповоротно: оставаться здесь нельзя ни единой минуты больше. И она не осталась.
Мать отбила у дочери жениха, а на его поминках распорядилась и квартирой дочери