— Ты вынес из дома всю мою жизнь! — Я вынес свою. Твоя висит в шкафу. На плечиках, в чехле.
В ноябре Андрей возвращался с завода уже в темноте. Ужин стоял на плите, в комнате громко работал телевизор.
— Руки мыл? — крикнула Лариса из комнаты. — Мыл. — С мылом? — Ларис, мне сорок четыре.
Тарелка, вилка, хлеб. За четырнадцать лет он выучил: после третьего вопроса будет главный.
— Мама звонила. У неё шторы с двенадцатого года висят, представляешь. — Представляю. — Я просто говорю. — Я просто слушаю.
После ужина он доставал тетрадь в клетку и чертил стеллажи. Три года подряд одни и те же стеллажи, только полки он ставил то выше, то ниже.
На отдельном счёте лежали деньги, которые он откладывал с квартальных четыре года. Их хватало на аренду и на первые месяцы без зарплаты, но не на железо. Железо он считал отдельно и всё никак не мог досчитать.
— Опять мастерскую свою рисуешь? — Бокс смотрел. На Промышленной, за автобазой. — Сколько? — Двенадцать в месяц.
Лариса поставила чашку так, что чай выплеснулся на скатерть.
— Двенадцать тысяч за пустую комнату. — Не пустую. Там свет трёхфазный заведён и вода. — Ой, трёхфазный. Мечтатель мой.
Она вытерла скатерть ладонью, не глядя. Разговор всегда закрывался одинаково — не спором, а вот этим движением.
Пять лет назад ему дали премию за узел продувки. Сорок тысяч, живыми, в кассе.
— Ты только не ругайся, — сказала тогда Лариса с порога. — Гарнитур привезут в субботу. — Какой гарнитур? — Кухонный. Я задаток внесла. — Я деньги ещё домой не донёс. — Ну ты же донесёшь.
Гарнитур привезли в субботу. Дверцы скрипели с первого дня, и каждую весну он их подтягивал.
Ещё через пару лет из прихожей пропал отцовский инструментальный шкаф. Металлический, зелёный, на восемь ящиков.
— Ларис, где шкаф? — Палычу отдала, соседу по гаражам. Ему пригодится. — Это отцовский. — Он место занимал. Тебе что, ящики дороже прохода?
Спрашивать было бесполезно: вещи в этой квартире делились не на его и её, а на нужные и занимающие место. Он поймал себя на том, что не помнит, когда последний раз покупал что-нибудь для себя. Не бритву, не носки — что-то большое.
В пятницу заводу исполнилось девяносто лет. В актовом зале раздавали грамоты, а тем, кто сдал рацпредложения, — фирменные конверты.
Шесть сертификатов по двадцать тысяч. «Технодом», полгода срок.
В курилке Андрей перебрал в уме: компрессор, паяльная станция, инвертор, два стеллажа. Всё, чего не хватало, помещалось в этот конверт целиком.
Телефон зазвонил, когда он ещё не вышел с проходной.
— Андрюшенька, — сказала тёща. — Нина Егоровна беспокоит. — Здравствуйте. — Ларочка сказала, вам там подарочки дали. На шторы-то хватит, как думаешь?
Конверт был у него в руке, застёгнутый, ещё тёплый от кармана.
— Нина Егоровна, я до дома не дошёл. Она откуда знает? — Так ей Валя из бухгалтерии написала, они же в одном классе учились. — Понятно. — Я про шторы вообще к слову.
Дома Лариса встретила его в коридоре. Не в комнате, не на кухне — в коридоре, будто ждала у двери.
— Ну? Показывай сертификатики. — Ларис, тебе сорок один. — И что? — Ничего. Просто «сертификаты».
Конверт она взяла легко, не вырывая, — так берут квитанцию.
— Твои подарочные сертификаты общие, я уже выбрала себе платье, — сказала она, отгибая клапан. — Синее, с рукавом. Второй месяц на него смотрю. — Это на оборудование. — Это на семью.
Куртку он снял и повесил. Крючок был расшатан с лета, подтянуть всё не доходили руки.
— Мне на компрессор нужно. — Тебе всегда что-то нужно в гараж. — Не в гараж. В мастерскую. — Которой нет.
В субботу она уехала с сестрой и вернулась в девять, с двумя пакетами.
— Платьишко взяла и сапожки. Померяю — обалдеешь. — Ларис. — Что «Ларис»? — Сорок один год. «Платье». «Сапоги». — Занудишка ты, — сказала она и понесла пакеты в комнату.
Конверт лежал на тумбочке, под её перчатками. Андрей отнёс его на кухню, вытряхнул на стол и поставил чайник.
— Здесь три. — Ну да. — Было шесть. — Один маме на мультиварку и шторы, один Наташке. Она деньгами отдаст.
Чайник щёлкнул и затих. За стеной кто-то бодро объяснял, как выбирать мандарины.
— Наташка не отдаст. — Отдаст. — Она за пылесос два года не отдавала. — Это другое.
— Мне на компрессор нужно шестьдесят. Три — это ровно. — Вот и хорошо, что ровно. — Один маме, один сестре, один на себя. Станция, инвертор, стеллажи — это чем? — А ты хотел всё себе? — она обернулась в дверях. — У нас всё общее. Ты забыл? — Не забыл. Вспоминаю.
В воскресенье приехала Нина Егоровна. Привезла пирог, сняла плащ, села за стол и сложила руки.
— Андрюш, ты на Ларочку не дуйся. — Я не дуюсь. — Дуешься. У тебя лицо.
Пирог она разрезала сама, себе взяла кусок с краю.
— Мужик должен, Андрюш. Мужик приносит, женщина распределяет. Так всегда было. — У вас с Игорем Петровичем тоже так было? — У нас по-другому. Он пил. — Понятно. — Ничего тебе не понятно. Ты в тепле сидишь, в квартире. — В квартире моей матери.
Тёща поставила чашку. Из комнаты вышла Лариса с ложкой в руке.
— Ты что сейчас сказал? — Что квартира от мамы. Мы расписались через три года после того, как я в неё въехал. — И к чему это? — К тому, что ты спросила, что я забыл.
Скандал начался через час, когда Лариса стала считать вслух, кому что досталось, и выяснилось, что мультиварка у матери уже стоит на кухне.
— Ты меня попрекаешь мамой? — Я попрекаю компрессором. — Железкой! — Работой.
— Мужичок мой обиделся, — сказала она матери, но так, чтобы слышал Андрей. — Не надо так. — Как? — Никак. Сорок один год.
Нина Егоровна ушла в девятом часу. У двери она долго застёгивала плащ и говорила, что в такой обстановке пирог не лезет.
К десяти прихожая опустела. Ящики с инструментом, коробка с крепежом, старый удлинитель — всё стояло на площадке. Утром он собирался отвезти это в гараж.
— Ты вынес из дома всю мою жизнь! — крикнула Лариса. — Я вынес свою. Твоя висит в шкафу. На плечиках, в чехле.
Ночью, сидя на кухне, он задал один вопрос:
— Ларис. Скажи, что в этой квартире моё.
Она не ответила.
— Хорошо, — сказал он.
Бокс на Промышленной он снял в понедельник. Хозяин взял за месяц вперёд и дал два ключа.
Три сертификата ушли на компрессор — ровно, как он и считал. Паяльную станцию, инвертор и стеллажи он оплатил со счёта, и на счёте осталось меньше половины.
— Ты где вечерами? — спросила Лариса в среду. — На работе задерживаюсь. — Ты пять лет не задерживался. — Значит, пора.
Гараж он продал первым, тому же Палычу, за наличные и без разговоров — инструмент к тому времени уже перевёз в бокс. Квартиру продавал дольше, до февраля, и показывал её, когда Лариса была на смене в стоматологии.
— Люди какие-то ходят по подъезду, — сказала она однажды. — Наверху ремонт. — А-а.
В феврале он собрал две сумки и ящик с ручным инструментом. Машину не тронул: «гранта» осталась во дворе, ключи в тумбочке, кредит он закрыл ещё летом.
На кухонном столе он оставил деньги на переезд и первое время, в том самом фирменном конверте, ключи и лист из тетради в клетку. На листе было написано, до какого числа надо съехать и что машина её.
Лариса позвонила вечером.
— Ты ключики оставил, я не поняла. — Ларис. Тебе сорок один. — Андрей, ты где? — Уже нигде.
Телефон он выключил на автовокзале, до объявления посадки.
—
Лариса с матерью живут теперь в однушке на Гагарина, «гранта» стоит под окном и второй месяц не заводится. Синее платье висит в шкафу неношеным: надеть его оказалось некуда.
Летом бывший коллега рассказывал в курилке, что видел Сомова в Пскове — маленькая мастерская у рынка, вывеска «Сомов. Ремонт», сам стоит за прилавком и вроде бы поправился.
Бывшая соседка с Полетаева уверяет, что встречала его в Калининграде, у вокзала, с женщиной и собакой. Проверять никто не поехал.
Не успели купить дом в курортном городке, как вся свора из родни тут как тут!