— Тём, ты рулетку ровно держи. Она у тебя виляет.
Голос свекрови шёл из комнаты Даши. Ирина стояла в прихожей с коробкой торта в руке и смотрела на чужую обувь. Три пары, носками к стене, аккуратно, как ставят у себя дома.
Дверь была не заперта. В зале работал телевизор.
Ирина разулась, поставила торт на тумбочку и прошла по коридору.
В комнате её дочери, где до сих пор висел выцветший постер, а на столе остались наклейки, которые Даша клеила в шестом классе, Артём тянул рулетку от плинтуса до окна. Нина Павловна придерживала конец пальцем. Кристина сидела на Дашиной кровати, откинувшись на подушку, и держала руки на животе.
— Метр двадцать войдёт, — сказал Артём. — И комод ещё встанет.
— Здравствуйте, — сказала Ирина.
Рулетка щёлкнула и уехала.
— Ирочка! — Нина Павловна развернулась вся сразу, как разворачиваются люди, не имеющие привычки смущаться. — А мы тебя ждём. С повышением тебя, дорогая!
— Спасибо. А вы что делаете?
— Да так. Смотрим.
До этой минуты день был хороший. Тридцать четыре в тени, и это ещё в семь вечера; Ирина вышла из клиники, постояла под козырьком, привыкая к улице после кондиционера. Утром её позвала директор, посадила напротив и сказала, что с августа она главный бухгалтер, а не исполняющая обязанности третий год подряд. И оклад пересчитают: шестнадцать тысяч сверху. Не миллион, но коммуналку в Самаре этим закрывают спокойно, и ещё на дачу хватит с полным багажником.
По дороге Ирина взяла в «Магните» «Пражский», потому что Серёжа любил именно этот, а не тот, что дороже. Машину Артёма она заметила ещё от остановки: серый «солярис» с треснувшим бампером, наглухо перегородивший выезд соседке Люде. Тот самый «солярис», за который Ирина в двадцать первом внесла в банк четыреста двенадцать тысяч.
Тогда она подумала только, что в холодильнике полкурицы и салат из огурцов.
Сергей вышел из кухни с чайником. В домашних шортах, босиком, довольный, будто у них праздник и он его организовал.
— О, пришла. Мы думали, ты до ночи. Мама пирог привезла.
— Я вижу.
— Ир, ну ты чего в дверях, проходи.
Проходить в собственную квартиру ей ещё не предлагали. Ирина запомнила это и пошла на кухню.
Стол был накрыт по-хозяйски, чужой рукой: пирог с капустой, конфеты, порезанный сыр. И салфетки лежали её, из дальнего ящика, до которого без табуретки не дотянешься.
— Садись, садись, — командовала Нина Павловна. — Кристиночке чай без сахара, ей нельзя. Тём, подвинься.
Артём сразу взял два куска. Кристина держала кружку двумя руками и молчала — она вообще почти всегда молчала, за неё говорили.
— Ну, за Ирину, — Сергей поднял кружку. — Главбух. Не хухры-мухры.
— Молодец, — кивнула свекровь. — Я всегда говорила: Ира у нас работящая. Серёжа, я говорила?
— Говорила, мам.
— Работящая, но нервная, — уточнила Нина Павловна.
Ирина отпила чай. За двадцать лет она научилась не отвечать на первый заброс. На второй тоже.
— А комнату вы зачем мерили?
Повисло молчание, в котором все ждут, кто начнёт. Кристина посмотрела на Артёма. Артём — на мать. Нина Павловна поставила кружку на блюдце.
— Ирочка, ну чего темнить. У ребят же ситуация. Кристина в декрет уходит в октябре, Тёмка на новом месте полгода, снимают на Гагарина за тридцать две тысячи. Тридцать две! За однушку с колонкой, которая гаснет.
— Двадцать восемь, — поправил Артём.
— С коммуналкой тридцать две, — отрезала мать. — Куда им с новорождённым в эту конуру? Там коляску поставить негде, подъезд без пандуса.
— И? — сказала Ирина.
— И ничего. Просто смотрим варианты.
— В моей квартире.
— В вашей, — мягко поправила свекровь. — В вашей с Серёжей.
Ирина посмотрела на мужа. Сергей смотрел в пирог.
— Тём, ты объясни, — сказал он наконец.
— Да тут объяснять-то. — Артём вытер пальцы о салфетку. — Ир, мы не насовсем. На годик. Криська отсидит декрет, я вторую работу возьму, накопим на первоначальный. У вас комната пустая стоит, Дашка же не живёт.
— Не живёт, — согласилась Ирина.
— Ну вот.
— И вещи её там.
— Так мы аккуратно. Сложим в коробки, на балкон.
Ирина медленно поставила кружку.
— Артём, тебе не кажется, что ты сейчас в моей кухне рассказываешь, куда сложишь вещи моей дочери?
— Ир, ну зачем ты так, — вздохнула Нина Павловна. — Мы же по-семейному.
По-семейному. У этого слова была своя интонация, тёплая и подтаявшая. По-семейному в двадцать первом году означало, что Артём взял кредит на машину, через четыре месяца потерял работу и перестал платить, а Ирина поехала в отделение и внесла в кассу четыреста двенадцать тысяч, потому что «Тёмке испортят историю, он потом ипотеку не возьмёт никогда». Расписки не было. Просить расписку было неудобно.
— Ир, ну ты чего замолчала, — сказал Артём и засмеялся. — Мы ж никого не выселяем.
— Никто никого не выселяет, — подхватила свекровь. — Господи, послушать вас со стороны.
Кристина впервые подала голос:
— Ирина Владимировна, я тихая. Я даже телевизор не смотрю.
И это было хуже всего, потому что сказано было честно, и Ирина на секунду почувствовала себя женщиной, которая не пускает беременную девочку в пустую комнату. Она встала, взяла со стола тарелку и понесла в мойку, хотя тарелку никто не просил уносить.
— Сергей. Ты знал?
— Ну что «знал», — Сергей заёрзал. — Мама позвонила утром, сказала, заедут поздравить.
— С рулеткой.
— Ир.
— С рулеткой, Серёж.
— Ты опять драматизируешь.
Это «опять» стояло между ними двадцать лет.
Потом пили чай ещё сорок минут и говорили про жару, про то, что вода в Волге зацвела, про то, что у Люды с площадки внук поступил в политех на бюджет. Про комнату больше никто не сказал ни слова, как будто вопрос закрыли и перешли к десерту.
Ирина вынесла «Пражский». Его порезали и съели.
Свекровь пошла в прихожую обуваться, долго ловила ногой босоножку, и в этот момент в телефоне звякнуло.
Голосовое. От Нины Павловны. Пятьдесят одна секунда.
Ирина ушла в ванную, включила воду и приложила телефон к уху.
«Тём, ты только сразу про комнату не начинай. Сначала сядем, чаю попьём, поздравим её, пусть размякнет. Потом скажем. У Серёжи же тоже доля, она никуда не денется, куда она с подводной лодки. Кристину вперёд пусти, на неё она при беременной рявкать не станет. И про Дашку не заикайся, это её больное. Всё, целую, приедем — заберёшь меня».
Она отмотала и дослушала ещё раз. В первый раз слышны были слова, во второй — как они это готовили. Как звонили друг другу. Кто заходит первым.
В коридоре Нина Павловна объясняла Сергею, что ему надо мерить давление, а то он красный.
Ирина вышла из ванной.
— Нина Павловна. Вы мне голосовое отправили. Не туда.
Свекровь замерла с босоножкой в руке. У неё было крепкое, спокойное лицо семидесятидвухлетней женщины, тридцать лет работавшей завхозом в детском саду и знавшей, где что лежит.
— Ну и что, — сказала она.
— Что «ну и что»?
— Ирочка, ты как маленькая. Я преступление сказала? Я сказала, что мы обсудили, как с тобой разговаривать. С тобой же по-другому нельзя, ты сразу в штыки.
— «Пусть размякнет».
— А как ещё. — Свекровь надела вторую босоножку и выпрямилась. — Тебя в лоб спрашивать бесполезно. Ты в лоб отказываешь.
Артём вышел из комнаты с ключами от машины, посмотрел на всех и решил ничего не понимать.
— Ир, да мы и не настаиваем. Мы спросили.
— Вы не спросили. Вы померили.
— Ну померили. И что, померить нельзя?
— Артём, ты можешь померить квартиру у любого человека в этом городе? Или только у меня?
— Так ты ж не любой человек. Ты жена брата.
— Господи, из-за комнаты столько крика, — не выдержала Нина Павловна. — Трёхкомнатная квартира. Живут двое. Дочь взрослая, живёт отдельно, заезжает раз в месяц на два часа. Тебе сколько человек надо на шестьдесят восемь метров?
— Мне.
— Тебе, тебе. Вам.
— Скажите ещё раз. Как в первый раз сказали.
Свекровь помолчала. И сказала, глядя прямо:
— Ир, если честно. Дашка тебе дочь. Родная. А Серёже она кто? Вырастил, спасибо ему, никто не спорит. Но своих детей у него нет и уже не будет. И у меня внуков от него нет. А Кристина носит. Первого нашего. И ты хочешь сказать, что пустая комната важнее живого ребёнка?
Стало тихо. Работал холодильник и телевизор в зале, где обещали на завтра тридцать пять без осадков.
— Серёж. Скажи что-нибудь.
Сергей потёр шею.
— Мам, ну зачем ты про Дашу.
Это было всё.
Они ушли. Артём долго выезжал, потому что Людина «калина» стояла впритык, и снизу минут пять слышались гудки.
Ирина вымыла кружки, вытерла клеёнку, убрала пирог свекрови в контейнер и поставила в холодильник — выбросить рука не поднялась, там капуста и яйцо, нормальный пирог, при чём тут пирог.
Сергей сел за стол и стал ковырять ногтем царапину на клеёнке.
— Ты чего завелась-то. Никто ж не вселяется.
— Твоя мать привезла твоего брата мерить комнату.
— Мама у нас такая. Ты её двадцать лет знаешь.
— Знаю. Поэтому спрашиваю тебя, а не её.
Он вздохнул.
— Ну а что я. Мне мать звонит, плачет, что Тёмка с беременной женой в конуре. Ты сидишь с лицом. Я между вами.
— Ты не между. Ты в этой квартире живёшь двадцать лет.
— Вот именно, — сказал Сергей. — И доля у меня в ней, между прочим.
Ирина замерла с полотенцем в руках.
— Что?
— Доля. Четверть. Я имею право сказать, кто в моей четверти живёт.
— В твоей четверти, — повторила она.
— Ир, я не в том смысле.
— А в каком?
Он достал телефон и стал смотреть в него так внимательно, будто там решалась судьба чемпионата.
Ночью Ирина считала не овец, а годы.
Бабушкину студию на Победе — двадцать восемь метров, наследство четвёртого года, за два года до знакомства с Сергеем — она продала в тринадцатом за миллион триста пятьдесят. Эти деньги легли первоначальным взносом за трёшку на Стара-Загоре, которая стоила три шестьсот. Остальное — ипотека на пятнадцать лет, двадцать восемь тысяч с копейками в месяц. Заёмщиком была она одна: у Сергея тогда была серая зарплата и справка, с которой в банке вежливо улыбались. Банк потребовал брачный договор.
У нотариуса на Ново-Садовой ей предлагали оформить квартиру целиком на себя. Всё чисто, деньги наследственные, добрачные, никто не спорит. А она сказала: нет, давайте Серёже четверть. Пусть человек не чувствует себя квартирантом.
Сама. За свои же деньги, пятнадцать тысяч нотариусу.
Ипотеку закрыли в двадцать втором, досрочно, за семь лет до срока. Из них четыре года Сергей не работал толком: сначала фирма закрылась, потом искал себя, потом устроился замерщиком в оконную контору, где зимой платят двадцать, а летом сорок пять, и всё это уходило на еду, бензин и «Тёмке помочь».
Сергей спал ровно, спиной к ней. Он всегда спал хорошо. Двадцать лет ей казалось, что это спокойствие.
Утром она позвонила дочери. Даша взяла на четвёртом гудке, было слышно, как она чистит зубы.
— Мам, ты чего в семь?
— Даш, твои коробки со школьными тетрадями тебе нужны?
— Э-э… а что случилось?
Ирина рассказала коротко, как рассказывают начальнику про сбой в бухгалтерской программе.
Даша перестала чистить зубы на середине.
— Погоди. Они мерили мою комнату?
— Метр двадцать входит.
— Мам, у тебя голос страшный.
— Нормальный голос.
— А папа что сказал?
Ирина отметила это «папа». Даша называла Сергея папой лет с восьми, сама, никто её не просил. И сейчас, в июле двадцать шестого, слово встало Ирине поперёк горла.
— Папа сказал, что у него доля.
— То есть он за них?
— Он ни за кого. Он в середине.
— Мам, — сказала Даша, и в её голосе появилось что-то взрослое и неприятно похожее на саму Ирину, — а он хоть раз в жизни был не в середине?
Ирина не ответила.
— Ты приедешь?
— В субботу.
В субботу в час дня позвонили в дверь. На площадке стоял Артём с двумя клетчатыми сумками и рюкзаком, за ним, на ступеньке ниже, Кристина с пакетом из «Ленты».
— Привет. Мы вещи пока завезём, ладно? Серёга сказал, можно.
— Серёга сказал.
— Ну да, я вчера звонил. Он говорит, привозите, разберёмся.
— Артём. Поставь сумки на площадку и послушай меня одну минуту.
— Да чего слушать, жара такая, дай зайти.
Он сделал шаг. Ирина не отодвинулась.
Момент был очень нелепый: сорокашестилетняя женщина в домашнем сарафане держится за косяк, тридцатичетырёхлетний мужчина с сумками смотрит на неё и не понимает, шутка это или нет.
— Ир, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Криська на пятом месяце, а ты нас на лестнице держишь.
— Крис, — сказала Ирина мимо него, — заходи, попей воды. Ты заходи. А сумки останутся здесь.
Кристина посмотрела на мужа, потом на Ирину и вдруг заплакала — тихо, некрасиво, вытирая лицо запястьем.
— Я вообще не хотела. Я говорила, что не надо.
— Крис, — сказал Артём.
— Я говорила!
Из своей квартиры вышла Люда — якобы вынести мусор, но без мусора.
— Ир, у тебя всё нормально?
— Всё нормально, Люд.
— А то я слышу, кричат.
— Никто не кричит, — сказал Артём.
Люда постояла, кивнула и ушла. Через час об этом знал весь подъезд.
Вечером собрались все. Свекровь приехала на такси, хотя всю жизнь ездила на маршрутке.
Ирина принесла из спальни синюю картонную папку на резинке и положила на журнальный стол.
— Это что? — спросила Нина Павловна.
— Документы.
— Ирочка, зачем документы, мы же семья.
— Вот поэтому. — Она открыла папку. — Брачный договор четырнадцатого года, удостоверен нотариусом, зарегистрирован. Три четверти мои, одна четверть Сергея. Копия — вот, оригинал у меня.
— Мы знаем, — буркнул Сергей.
— Дальше. Договор купли-продажи бабушкиной студии, тринадцатый год. Миллион триста пятьдесят, деньги наследственные, добрачные. Это взнос.
— Ир, ну кто спорит…
— Дальше. График платежей и справка банка о полном погашении от двадцать второго года. Девяносто шесть платежей. Восемьдесят семь — с моей карты.
— А девять с моей, — вставил Сергей.
— С твоей. Я их посчитала, они отмечены жёлтым.
Нина Павловна сложила руки на груди.
— И к чему этот театр?
— К тому, что дальше. — Ирина достала последний лист. — Наша с Сергеем переписка, февраль двадцать четвёртого. Когда Артём в прошлый раз просился пожить. «Ир, ну ты чего. Я матери сказал уже, что мы никого сюда не пустим. Это наш дом, тут никто жить не будет кроме нас».
Тишина.
— Серёж. Это ты писал?
— Ну я.
— Полтора года назад.
— Ситуация поменялась.
— Что поменялось?
— Ребёнок появился!
— Ребёнок появится в декабре. А обещание было в феврале прошлого года. И между февралём и декабрём поменялось только одно: вы решили, что я не буду сопротивляться.
Артём хотел что-то сказать, но мать положила ему руку на колено.
— Ирина, — произнесла Нина Павловна суше и деловитее, — я тебя поняла. Убери бумажки.
— Не уберу.
— Убери, я говорю. Сидишь перед родственниками с папкой, как в суде. Не позорься.
— А кто здесь позорится?
— Ты. Мы к тебе с открытой душой, а ты — договор.
— Нина Павловна, вы записали голосовое, где объясняли сыну, как меня размягчить. Про открытую душу — это к вам.
— Я его удалила.
— У себя. А у меня оно есть.
Свекровь сбилась. На одну секунду, но Ирина эту секунду увидела.
— Ир, ну по-людски же можно, — вдруг сказал Артём. — Не надо судов, ничего не надо. Не хочешь — не надо, кто тебя заставляет. Съедем с Гагарина, найдём подешевле, в Зубчаниновке снимем. Ну и что, что до работы полтора часа. Мам, поехали. Не будем позориться.
Уехали в десять. Сергей проводил и вернулся через двадцать минут.
— Довольна?
— Нет.
— Мать плакала в подъезде.
— Верю.
— Зачем ты так с ними. Они же не чужие.
— Серёж, один вопрос. Ответь честно, и я больше не буду. Если бы Артём вселился, а через год не съехал — ты бы его выгнал?
Сергей молчал секунд десять.
— Ну а как я его выгоню. Он же брат.
— Спасибо. Вопросов больше нет.
Он ушёл к матери в среду. Собрал сумку, взял зарядку, бритву и удочки, хотя не рыбачил лет шесть.
— Я вернусь, когда ты успокоишься.
— Ключи оставь.
— Ир, у меня доля.
— Знаю. Оставь, я замок меняю. Новый комплект получишь. Просто не сегодня.
В четверг Ирина отпросилась на два часа и поехала к юристу на Галактионовскую, по рекомендации главврача. Юрист оказалась женщиной лет пятидесяти, в кабинете без кондиционера стоял вентилятор и гонял по столу уголки бумаг. Она читала папку минут пятнадцать молча.
— Так. Хорошая новость: ваш муж не может вселить брата. Ни на год, ни на неделю.
— Он говорит, у него доля.
— Доля есть. Права единолично распоряжаться пользованием — нет. Статья двести сорок седьмая Гражданского кодекса: владение и пользование имуществом в долевой собственности осуществляется по соглашению всех участников. Всех, не большинства и не того, кто громче. Брат и его жена вам не члены семьи и в квартире не зарегистрированы. Их вселение без вашего согласия — нарушение вашего права пользования.
— А если он их всё равно пустит?
— Иск об устранении препятствий и о выселении. Промышленный районный суд, по месту нахождения квартиры, исключительная подсудность, статья тридцатая ГПК. Пошлина по неимущественному требованию — три тысячи. Практика устоявшаяся.
— А выписать его я не могу?
— Нет. Он собственник, с регистрационного учёта его не снять, пользоваться квартирой лично он вправе. Другой вопрос — в каком объёме. Можно подать иск об определении порядка пользования, та же двести сорок седьмая. Суд закрепит за ним конкретную комнату, остальное оставит вам. Планировка какая?
— Семнадцать, тринадцать и одиннадцать. Общая шестьдесят восемь.
— На его четверть приходится семнадцать метров общей. Логично закреплять одиннадцатиметровую. И тогда он там живёт сам, а не размещает кого хочет.
— То есть он в любом случае остаётся.
— В любом случае. Пока доля у него. Брачный договор, кстати, зарегистрирован, доли определены — при разводе делить нечего, это вам плюс.
— А выкупить?
— Предложить можете. Согласится — договор купли-продажи доли, нотариально. Не согласится — принудить сложно. Статья двести пятьдесят вторая позволяет суду обязать принять компенсацию, но только если доля незначительна, реально не выделяется и существенного интереса нет. Четверть трёшки, где ему выделяется комната, незначительной обычно не признают. Это вопрос переговоров, а не закона.
Ирина посидела.
— А четыреста двенадцать тысяч, которые я за его брата внесла в банк в двадцать первом?
— Расписка есть?
— Нет. Есть квитанция, я платила в кассе, там указан номер кредитного договора.
— Теоретически неосновательное обогащение, статья тысяча сто вторая. Практически пять лет прошло, общий срок исковой давности три года. Забудьте.
— Я так и думала. Хотела услышать вслух.
Замок она поменяла в пятницу. Мастер приехал через полтора часа, поставил новую личинку, взял три двести и посоветовал сменить код на домофоне, потому что старый знает полподъезда.
Код Ирина тоже сменила. Написала его на листке и отдала Даше вместе с комплектом ключей.
— Отвезёшь папе.
— Мам, серьёзно?
— Абсолютно. Он собственник, я не имею права его не пускать. Пусть распишется, что получил. Вот здесь, и дату.
— Мам, это как-то…
— По бумажке. Знаю. Даш, я двадцать лет по-человечески.
Даша взяла ключи.
— А если он вернётся жить?
— Пусть возвращается. Один.
Иск об определении порядка пользования она подала через две недели. Заявление о расторжении брака — тогда же, к мировому судье: в ЗАГС Сергей идти отказался.
— Я на развод не пойду. Мне это не надо.
— Тогда решит суд. Пять тысяч пошлина, месяц-другой на примирение — и всё равно разведут.
— Ир, ты как танк.
— Я не танк. Я бухгалтер.
Он звонил ещё раз пять. Говорил, что она всё разрушила из-за комнаты, что мать слегла с давлением, что Кристина плакала. Потом стал звонить по делу.
— Ты что предлагаешь? — спросил он в августе.
— Выкупить твою долю. Миллион четыреста.
— Ты в своём уме? Квартира девять миллионов!
— Восемь триста по рынку, я смотрела объявления по нашему дому. И четверть в квартире, где живёт бывшая жена, стоит не два миллиона, а с дисконтом. Сходи к скупщикам долей, спроси, сколько дадут.
— Я подумаю.
Он думал до сентября, сказал «два двести», Ирина сказала «миллион пятьсот, и это последнее», и он снова стал думать.
А в конце августа позвонила Кристина.
— Ирина Владимировна, это я. Вы не бросайте трубку.
— Не брошу.
Кристина помолчала, потом заговорила быстро, как будто читала:
— У Тёмы есть квартира. Двушка в Зубчаниновке. Нина Павловна оформила на него дарение три года назад, ей от сестры досталось. Мы её сдаём за двадцать две тысячи, а сами снимали на Гагарина, потому что мне оттуда до работы двадцать минут.
Ирина стояла в коридоре и смотрела на дверь Дашиной комнаты.
— А моя комната зачем?
— Чтобы вообще не платить. Тёма говорил: год у брата, деньги с квартирантов складывать, к весне на первоначальный хватит.
— Сергей знал?
— Знал. Он при мне спрашивал Нину Павловну, почему двушка Тёме, а не поровну. Она сказала: у тебя жена с квартирой, тебе не надо.
— Когда это было?
— Позапрошлой осенью.
— Крис, а ты мне зачем это говоришь?
— Я в декрет ухожу, — сказала Кристина. — Я не хочу, чтобы Даша думала, что я в её комнату лезла. Я правда говорила, что не надо.
В сентябре Даша сообщила, что Артём с Кристиной сняли в Зубчаниновке. Ирина не стала её поправлять.
Сергею она сказала одно, в следующий же его звонок:
— Ты знал про двушку.
— Ну знал.
— И молчал, пока твой брат мерил комнату моей дочери.
Он начал что-то про мать и про то, что его обошли, и что он-то как раз пострадавший. Ирина дослушала половину и положила трубку.
В воскресенье она взялась разбирать Дашину комнату. Сложила в коробки тетради, контурные карты, коробку из-под телефона, который давно не работал. Сняла постер — под ним обои оказались на два тона темнее.
И там, на стене возле окна, осталась карандашная чёрточка. Тонкая, аккуратная, с маленькой стрелочкой: докуда встанет кроватка.
Ирина взяла тряпку и потёрла. Карандаш сошёл, но вокруг образовалось светлое пятно — обои выгорели за двенадцать лет, а тут она их вымыла. Пятно было заметнее, чем чёрточка.
Она потёрла ещё раз. Стало хуже.
Зазвонил телефон. На экране: «Нина Павловна».
Ирина отжала тряпку, повесила её на край ведра и пошла на кухню ставить чайник.
Свекровь настаивает на переезде в ее трёшку