Я приложила образец плитки к стене. – Вот эта, песочная.
Слава стоял в дверях ванной с телефоном в руке.
– Рит, погоди с плиткой.
– Мы в июне решили. Осенью ремонт.
– Тёма звонил.
Он сел на край ванны прямо в куртке. Так он делает всегда, когда собирается говорить долго и не знает, с чего начать.
– У него совсем плохо, – сказал Слава. – Алла ушла, а кредиты остались на нём.
Про Аллу я знала. Три года она жила красиво: то кухню поменять, то Сочи в январе. В мае собрала чемоданы и уехала к матери в Воронеж, а папки из банка остались лежать у Тёмы в шкафу.
– Сколько? – спросила я.
– Под два миллиона.
Я положила плитку на стиральную машину. Мы на этот ремонт копили с зимы, отказывая себе в мелочах, которые даже вслух неловко называть.
– Пусть продаёт машину.
– Ему на работу ездить.
– Гараж пусть продаёт.
– Гараж отцовский. Мать не даст.
Слава помолчал. Он всегда так набирает воздух перед главным, будто заходит в холодную воду.
– А квартира бабы Нины стоит пустая, – сказал он.
Квартира досталась мне от двоюродной бабушки. Она умерла осенью двадцатого, бумаги я оформила через полгода, как положено, и с тех пор однушка на Кленовой стоит закрытая.
Раз в неделю я туда езжу. Поливаю фиалки, плачу за свет, вытираю пыль с трюмо, которое баба Нина не разрешала двигать даже в ремонт.
– Нет, – сказала я.
– Я же ещё не договорил.
– Ты договорил.
Слава положил телефон на полку экраном вниз и стал объяснять мне то, что, по его мнению, я не понимала. Что квартира стоит и ничего не делает. Что Даша живёт в Ярославле и ей эта однушка не нужна ни сейчас, ни потом. Что мы туда всё равно не переедем.
– Она стоит моя, – сказала я, когда он выдохся.
– Она стоит наша, – ответил он. – Мы тридцать лет в одной квартире живём.
– Эта не наша. Эта бабушкина. Мне её по завещанию оставили, такое пополам не делится, ты в курсе.
– Я и не делю! Я прошу.
Он сказал это громко, и сам от своего голоса вздрогнул. Слава не умеет повышать голос. У него сразу делается виноватое лицо, как у мальчишки, который разбил чужое окно.
– Он мне брат, – сказал он уже тише.
– А я тебе кто?
– Ты мне жена. Поэтому я с тобой и разговариваю, а не с чужими людьми.
Вот в этом он весь. Тридцать лет выбирает того, с кем проще, и всегда почему-то получается, что проще со мной.
– Мы же не бедствуем, – сказал он. – На зубы тебе к ноябрю накопится, я считал. И Тёма вернёт, он не такой.
– Чем вернёт? Ему сорок пять, и он в жизни на второй работе не был.
– Ну и что мне делать? Смотреть, как его до нитки разденут?
– Пусть разденут. У него есть что снимать.
Он ушёл на балкон и стоял там долго, хотя курить бросил ещё в двадцать втором.
Ночью я проснулась от света. Слава сидел на кухне и листал объявления. Он даже не убрал телефон, когда я вошла, наоборот, повернул экран ко мне: однушки на Кленовой и на соседней Заводской, все с одинаковыми жёлтыми кухнями.
– Вот, смотри, за сколько такие уходят, – сказал он.
– Я не смотрю.
– Рит, ну ты хотя бы цифру посмотри.
– Убери телефон.
Он убрал. И это было хуже, чем если бы он спорил. Ведь спорят с тем, кого ещё слышат.
В четверг я поехала на Кленовую. Ключи от бабушкиной квартиры висят у нас в прихожей на гвозде, вбитом ещё прежними хозяевами: две пары, моя с брелоком-рыбкой и запасная. Я сняла свою и поехала.
Фиалки стояли на подоконнике, три горшка, и одна выпустила стрелку. Полила, открыла форточку на двадцать минут, вытерла трюмо. В середине дела позвонил Слава.
– Ты там?
– Тут.
– Рит, ты только сгоряча ничего не решай.
– Я уже решила. На трюмо у бабы Нины лежала расчёска и жестянка из-под монпансье, в которой она держала пуговицы, и я их так и не тронула за четыре года.
Потом села на её табурет и посидела просто так, ни о чём.
Вечером Слава сказал от дверей комнаты:
– В субботу к матери. Она хочет поговорить.
К свекрови я езжу по субботам восемь лет. Отвожу продукты, вожу в поликлинику, а летом на дачу, потому что автобус туда ходит два раза в день и с пересадкой.
В эту субботу я привезла две сумки. Гречка, масло, творог, капли для глаз – те самые, других она не признаёт.
– Поставь на пол, – сказала Зоя Тимофеевна. – Слава разберёт.
Слава сумки разбирать не стал. Он тут же сел к столу и стал ждать, когда мать начнёт.
Тёма уже сидел там, ел суп и не поднимал головы. Похудел он очень сильно, это правда.
Свекровь налила мне чаю первой. У неё это знак: разговор будет тяжёлый.
– Машинка твоя третий год стирает, я не жалуюсь, – сказала она. – Ты в этом доме не чужая, Рита.
– Я знаю.
– А раз не чужая, значит, и думать надо по-семейному.
Она села напротив и сложила руки на скатерти.
– У нас в семье всегда всё было общее. Отец так жил, и я так живу. У Кузнецовых с третьего этажа невестка машину продала, чтобы свёкра из беды вытащить, и никто её за это не съел, наоборот, до сих пор вспоминают добром.
– Зоя Тимофеевна, машину и квартиру не сравнивают.
– А беду с бедой сравнивают! У него половину зарплаты удерживать будут. Ему на хлеб останется, ты понимаешь это или нет?
Тёма положил ложку и вышел на лестницу курить.
Свекровь встала, достала из серванта фотографию в рамке и поставила её на стол между нами. Отец Славы, в пиджаке, при галстуке, снятый лет сорок назад.
– Он бы такого разговора вообще не допустил, – сказала она. – Он бы сам всё продал и не спрашивал.
– Он и не спрашивал. Он вас спрашивал?
Она убрала фотографию обратно, и по тому, как она задвинула стекло, я поняла, что попала.
– Тебе квартиру оставила не для того, чтобы ты там фиалки поливала.
– Бабушка мне её оставила, чтобы у меня было своё. Она это словами сказала, когда завещание писала.
– Своё, – повторила Зоя Тимофеевна. – Тридцать лет в семье, а всё своё да своё.
Слава наконец поднял голову.
– Рит, а если не продавать? – сказал он. – Сдай её. Аренда будет уходить на проценты, тело останется твоё. Через год-полтора выдохнем все.
Ход был хороший. Я сидела и понимала, что он хороший, лучше моего, и что любая нормальная женщина на этом бы и согласилась.
– Нет, – сказала я.
– Почему нет-то? Тебе же это вообще ничего не стоит!
– Потому что я каждое первое число буду думать про Тёмины проценты. Не денег жалко, Слав. Я просто не хочу, чтобы бабушкина квартира на это работала.
– Это не причина.
– Для меня причина.
Тёма вернулся с лестницы, и от него пахло холодом и подъездом.
– Рит, я верну, – сказал он.
– Чем?
Он посмотрел на мать, потом на брата, потом в тарелку. Так и не ответил.
Свекровь начала убирать со стола, хотя никто ещё не доел, и заговорила о том, что раньше люди друг за друга держались, что война была и то держались, а нынешние всё считают и считают.
– В среду мне на кладбище надо, – сказала она уже от раковины. – Отвезёшь?
– Отвезу.
Так у нас всегда. Я отвожу, привожу, покупаю капли, чиню кран, а в промежутках мне объясняют, что я в этом доме недостаточно родная.
Я встала и убрала за собой чашку.
– Квартира не продаётся и не сдаётся, – сказала я. – Говорю один раз, чтобы больше к этому не возвращаться.
Домой я уехала на автобусе одна. Слава остался у матери, и это было уже не в первый раз.
Пришёл он в десятом часу, разувался долго, а потом сказал в коридоре, не заходя в комнату:
– Я всё равно что-нибудь придумаю.
И придумал.
В понедельник я всё рассказала Нелли. Мы с ней сидим в ателье спина к спине двадцать лет, и она каждый раз охает так, будто слышит про чужих людей впервые.
– Квартира – это стены, – сказала Нелли, не отрываясь от машинки. – А брат – кровь.
– У меня своя кровь есть.
– Вот и я про то. Только кровь потом всё припомнит, Ритка.
Я не стала спорить. Заправила нитку и дострочила подгиб на школьных брюках.
– Мы с Витей осенью в Карелию ездили, – сказала она через паузу. – Недорого вышло, между прочим. Плацкарт и дом на берегу.
– Я семь лет никуда не ездила.
– Вот и я про это говорю.
Во вторник я была у стоматолога. Он поставил снимок на экран и потыкал в него ручкой.
– Тянуть уже некуда, – сказал он. – И лучше бы до Нового года, пока кость держит.
Я сидела в кресле с этим снимком перед глазами и думала не про зубы. Я думала, что жевала на одной стороне четыре года и молчала, потому что то Даше на квартиру собирали, то Славе зимнюю резину, то свекрови машинку.
В среду я, как обещала, повезла свекровь на кладбище. Она всю дорогу говорила про Тёму: как он в детстве болел, как за него в школе заступался Слава, какой он безответный и как его обобрала эта воронежская.
У самой ограды она вдруг взяла меня под руку, чего не делала ни разу за все годы.
– Ты подумай ещё, – сказала она. – Ты же женщина умная. Бабка твоя была умная, и ты умная.
– Она была одна всю жизнь. Потому что своё держала.
– Вот и досиделась одна.
Она сказала это очень спокойно, поправляя цветы в банке, и пошла к машине первой. А я подумала, всю дорогу обратно думала.
А в это время Слава показывал бабушкину квартиру риелтору. Только я об этом узнала не в среду.
Вечером в четверг я поставила перед ним чай и сказала:
– Мне посчитали. Два импланта – сто десять тысяч.
– Сколько? – Он отставил чашку. – Сто десять тысяч за два зуба? Рит, сходи в районную.
– В районной мне их вырвут. Ты сам говорил – к ноябрю накопится.
Он смотрел в стол.
– Слав.
– Там нет ничего, – сказал он. – Я в понедельник перевёл Тёме. У него просрочка шла, из банка звонили каждый день.
– Сколько перевёл?
– Всё.
Копили мы на его накопительном счёте. Я сама так завела: ему как зарплатному клиенту процент был выше, а я про эти деньги никогда и не думала как про отдельные, свои.
Я не кричала. Я сидела и вспоминала, сколько раз за тридцать лет говорила «пусть лежит на твоём, так удобнее».
– Рит, ну я же не себе, – сказал он. – Я верну на счёт, до ноября ещё сколько времени.
– До ноября шесть недель.
– Ну восемь.
– Ты хоть спросить мог?
– Ты бы не дала.
Он сказал это спокойно, как про погоду. И был прав. Я бы не дала.
– А ремонт? – спросила я.
– Ну какой сейчас ремонт, Рит.
– Плитку я в понедельник сдала обратно в магазин. Всю. Мне её без разговоров приняли, ещё и удивились.
Он тут же поднял на меня глаза, и вот тут ему стало неуютно по-настоящему. Он же знал, как я эту плитку выбирала: три субботы ходила, образцы к стене прикладывала, у консультанта спрашивала, не потемнеет ли от пара.
Я взяла телефон и открыла банк. Через десять минут у меня был свой счёт, и я перевела туда всё, что лежало на карте, до рубля.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– С октября я в общий не кладу ничего. Коммуналку пополам, еду пополам, остальное моё.
– Ты меня наказываешь.
– Я тебя догоняю.
Ночевать он ушёл в Дашину комнату и утром постель за собой заправил. Он всегда заправляет, когда виноват.
В пятницу позвонила свекровь. Сказала, что в воскресенье ждёт всех к двум и что разговор нужен один, при всех, чтобы больше не мотать друг другу нервы по телефону.
В воскресенье на столе стояла селёдка под шубой, хотя до праздников было ещё далеко.
– Садись сюда, тут теплее, – сказала Зоя Тимофеевна и показала на диван у окна.
Это у неё место для гостей.
Справа от моей тарелки лежала шариковая ручка. Синяя, из тех, что она держит у телефона на тумбочке.
Я её увидела сразу и ничего не сказала.
Ели минут десять почти молча. – Мне на выходные подработку обещают, – сказал Тёма. – Я и права категории «С» вспомнил. К весне выправлюсь.
Слава кивал. Свекровь подкладывала ему в тарелку и на меня не смотрела.
Потом Слава положил вилку.
– Рит, я тебя за тридцать лет ни о чём не просил.
– Просил. В марте просил не ехать к Даше, потому что вы с Тёмой на рыбалку собрались.
– Я сейчас серьёзно говорю.
Он вытер губы салфеткой и смотрел не на меня, а в скатерть.
– Мы же в одном доме живём. Я туда всё вложил, что заработал, и никогда не считал, где твоё, где моё. А ты сейчас сидишь и считаешь.
– Ты в тот дом вложил, где мы живём. А я тебя не прошу его продавать.
– Я так скажу. Или мы решаем это по-семейному, или я не знаю, как нам дальше жить в одной квартире.
Вот и всё. Тридцать лет ведь уместились в одну фразу.
– Слав, не надо, – сказал Тёма.
– Помолчи.
– И правильно! – Зоя Тимофеевна хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули вилки. – Женщина же приходила, всё посмотрела, сказала – такие уходят за месяц.
Стало очень тихо. Тёма тут же перестал жевать.
– Какая женщина? – спросила я.
Свекровь взяла хлебницу и стала переставлять её с места на место.
– Слава, какая женщина была в бабушкиной квартире?
Он не поднял головы, а вилку из руки так и не выпустил.
– Риелтор, – сказал он. – В среду. Я только показал, и всё.
– В среду ты был на работе. В среду я возила твою мать на кладбище.
– Я после работы.
– Ключи запасные. С гвоздя.
– Рит.
Свекровь пододвинула ко мне ручку. Просто подвинула на ладонь ближе к тарелке, будто соль передала.
Я встала.
– Зоя Тимофеевна, в девятнадцатом году я приходила к вам и просила занять на последний Дашин семестр. Вы сказали: нет у нас. Я поехала домой на автобусе и три дня искала, у кого перехватить. А в феврале Тёма приехал к вам на новой машине.
Тёма поднял голову. Он этого не знал, это было очень хорошо видно по лицу.
– Рит, а я-то тут при чём, – сказал он тихо.
– Ни при чём. Ты просто ел и молчал. Как сегодня.
Слава дёрнулся встать, но остался сидеть.
– Квартира не продаётся, не сдаётся и никому не показывается, – сказала я. – Никогда. И это последний раз, когда мы про неё разговариваем.
Свекровь заговорила. Про то, что я всегда была в этом доме чужая, что Нина такая же была, сухая, и что семья для меня пустой звук.
Я не ответила ей ни слова. Вышла в коридор, обулась и сняла с крючка куртку.
Слава догнал меня уже на площадке.
– Ты куда?
– Домой. Собирать сумку.
Дома я сложила две смены белья, зарядку, тапки и коробку с документами. Потом сняла с гвоздя обе пары ключей и положила в карман.
– Ты серьёзно? – Слава стоял в дверях, держась за косяк.
– Я на Кленовой. Телефон при мне.
– Рит, из-за квартиры?! Из-за стен?
– Из-за среды.
Дверь я закрыла в половине девятого.
В бабушкиной квартире пахло пылью и старым деревом. Я открыла кран, дождалась горячей воды и вымыла одну чашку, бабы-Нинину, с васильком на боку. Батарея была тёплая, значит, дали отопление. Я села на табурет посреди кухни и просидела так минут двадцать. И за эти двадцать минут никто ни разу не спросил, что я решила.
Пять дней он не звонил.
Вставала я уже в шесть, ехала в ателье с двумя пересадками вместо одной и возвращалась в чужую тишину, где чайник свистел не так и вода в трубах шумела по-другому. Постелила я себе на бабы-Нининой кровати и первую ночь не спала совсем.
На третий день позвонила Даша, и я сказала ей, что у нас всё нормально, просто я поживу пока на Кленовой. Она помолчала.
– Мам, деньги нужны? – спросила она.
– Нет.
Больше она ничего не спросила, а ведь у неё самой ипотека. Я сказала, что нет. Это был единственный раз за все дни, когда мне захотелось сесть и заплакать.
На четвёртый приехала Нелли, привезла пирог и села на тот самый табурет.
– Ну и как ты тут? – спросила она, оглядывая кухню.
– Тихо.
– Тихо, – повторила она. – Тридцать лет прожили, а теперь тихо. Ритка, он же не пил, не гулял. Он за брата попросил.
– Он не попросил. Он показал квартиру чужому человеку и мне не сказал.
Нелли посмотрела на фиалки и больше в тот вечер ничего мне не советовала.
На шестой день позвонили в дверь.
– Пусти, – сказал Слава с порога.
Он вошёл, постоял в прихожей и очень долго смотрел на фиалки, будто они могли ему что-то объяснить.
– Я матери сказал, что этого не будет. И Тёме сказал.
– Что он?
– Молчал.
Я поставила чайник, потому что надо было чем-то занять руки.
– Он машину выставил, – сказал Слава. – В четверг ещё.
– А гараж?
– И гараж будет. Мать сама ему велела продавать.
Вот тут я поняла про их семью всё окончательно. Пока была надежда на моё, отцовский гараж трогать было нельзя, там святое, там память. Как только надежды не стало, гараж нашёлся за один вечер.
– Возвращайся, – сказал он. – Мне без тебя как в чужой квартире.
– Вернусь. При трёх вещах.
Он кивнул, ещё не зная каких.
– Первое. Про эту квартиру мы больше не разговариваем. Никогда, ни при какой беде.
– Хорошо.
– Второе. Счёт у меня свой и остаётся своим. Ты в него не заглядываешь и не спрашиваешь.
– Хорошо.
– Третье. К матери по субботам ты ездишь один.
Вот тут он поднял глаза.
– Она же старая, Рит.
– Она не моя мать.
Он уже не спорил. Долго молчал, вертел в руках крышку от чайника, а потом сказал:
– Жёсткая ты стала.
– Я стала считать.
Домой я вернулась через неделю. Сумку разобрала не всю, и она до сих пор стоит в шкафу собранная наполовину. Не потому что я куда-то собираюсь. Просто пусть стоит.
Прошло три месяца.
Машину Тёма продал в ноябре, гараж – перед Новым годом. Тот самый, отцовский, к которому нельзя было прикасаться. Живёт он теперь в комнате у знакомого, и с зарплаты у него удерживают, как и обещали.
Свекровь мне не звонит. Родне говорит, что я развалила семью и что Слава при живой жене живёт как в чужих людях. Я на это не отвечаю. Пусть говорит.
В ноябре у неё потёк смеситель, и Слава ездил чинить два вечера подряд. Я не спросила, справился ли. Он не рассказал.
Квартиру на Кленовой я сдала с ноября. Семье с ребёнком, договор на одиннадцать месяцев, всё как положено. Фиалки забрала к себе на подоконник – жильцы не обязаны их поливать.
Первый этап у стоматолога мне сделали в декабре. Слава посмотрел на чек, положил его обратно на тумбочку и промолчал.
А перед самым Новым годом Слава сказал мне на кухне:
– Мать весной двушку свою переписывать собралась. Поедешь с нами к нотариусу?
Я не ответила.
Своё я отстояла – а не слишком ли дорого это вышло?
Билет до Петрозаводска лежит у меня в паспорте. Один.
Неужели так сложно помочь? Ведь тебе это ничего не стоит! – сказала соседка