Я поставила пакеты на табурет в прихожей.
– Рит, кефир взяла? В стеклянной который?
– Взяла, Зоя Егоровна.
Свекровь стояла в дверях кухни, держась за косяк обеими руками. Так она стояла каждую субботу – ровно те несколько секунд, которые нужны, чтобы я успела увидеть, как ей тяжело.
Шесть лет назад у неё, как она говорит, отказали ноги. Врач в поликлинике сказал тогда: возраст, давление, ходите понемножку. Она услышала другое.
С тех пор суббота была её. Продукты, аптека, окна весной и осенью, банки в подпол осенью. Из Заречья до неё сорок минут, если мост свободный.
– Чего так долго-то? – спросила она.
– Мост стоял.
– А Славик?
– На работе. У них суббота короткая.
Она отлепилась от косяка и пошла к столу приставным шагом, как ходят после больницы. Села, разгладила клеёнку ладонью.
Я стала разбирать пакеты. Хлеб, кефир, творог, гречка, три пачки её печенья с кунжутом – другого она не ела.
– Творог опять мягкий, – сказала она. – Я же просила зернёный.
– Зернёного не было.
– В большом магазине был бы.
– В большом я была в среду, Зоя Егоровна. Сегодня заехала в тот, что по дороге.
Она вздохнула так, чтобы я услышала.
– Славик у меня хозяйственный, – сказала она через минуту. – Всё по папочкам разложит, всё подпишет, всё сохранит. Вот в кого бы Артёмка пошёл.
Мне сорок девятый год. Молодыми она нас называла, когда хотела сделать приятное, а хозяйственным Славу – когда хотела сравнить.
Телефон на клеёнке завибрировал и поехал к краю. Свекровь ткнула пальцем в громкую связь.
– Мам, я сегодня не приду, – сказала Люся. – У Кирюхи температура. Рит, ты же там? Свози её во вторник в поликлинику, а?
– Во вторник я работаю, Люся.
– Ну полдня возьми. Ты ж на машине, а я без колёс.
Она отключилась первой, как всегда.
Люся живёт в соседнем подъезде. Окна во двор, шестьдесят шагов от материнской двери – я как-то посчитала, пока шла.
– Люсенька занятая, – сказала свекровь. – У неё дети.
У меня тоже ребёнок. Артём на третьем курсе, в другом городе, приезжает на каникулы. Но это не считается, потому что он уже большой, а Кирюха маленький.
– Отпуск-то отгуляла? – спросила она.
– В июле.
– И куда ездила?
– Никуда. К Гале на дачу, на выходные.
– Славику бы море. Он же у меня вкалывает.
Я работаю старшим администратором в стоматологии, шесть дней через один. В прошлый отпуск я красила ей кухню, две недели, потолок в два слоя.
Я домыла посуду, протёрла плиту и открыла форточку. Она тут же попросила закрыть – дует.
– Рит, ты потом глянь в серванте, в нижнем ящике. Квитанции за прошлый год куда-то сунула, а мне их в собес нести.
– В следующую субботу гляну. Сегодня ещё в аптеку.
– Вот и хорошо. В аптеку на Победы съезди, там мои капли.
– Эти капли есть внизу, в нашей. Я вчера в приложении смотрела, две упаковки стоят.
Она помолчала.
– Ноги, – сказала она.
– Двести метров, Зоя Егоровна. Через двор и налево.
– Раньше ты шаги не считала.
– Раньше и не приходилось. Двор-то ведь всё тот же.
Вышло резче, чем я хотела. Но я не стала смягчать.
– Закажу доставку, – сказала я. – Привезут к вечеру, к двери.
Она отвернулась к окну и заговорила о том, что Славику в жизни не повезло: ни машины своей, ни угла, всю жизнь по чужим стенам.
– По каким чужим? – спросила я.
– Ну по твоим, Рит, – сказала она и посмотрела прямо, без всякой болезни в глазах. – Квартира-то дарёная. Мамина.
Банки в подпол я в тот день не понесла. Сказала – спина.
Она только пожала плечами, достала из-под скатерти тетрадь в синей обложке и что-то в ней записала. Я не спросила что.
В следующую субботу она уехала в поликлинику с соседкой и оставила мне ключ под ковриком.
Во дворе меня окликнула Люся – с пакетом из магазина, в домашних тапках.
– Рит, ты к маме? Скажи, я вечером забегу.
– Скажу.
Она не забежала. Она вообще заходит к матери по большим праздникам и когда кончаются её закрутки.
Ключ лежал где сказано.
В квартире было душно и пахло вчерашним супом. Я вымыла посуду, поставила греться воду и открыла нижний ящик серванта.
Квитанции лежали сверху, перетянутые аптечной резинкой. Под ними была тетрадь.
Обычная общая тетрадь в клетку. Синяя обложка, наклейка-ромашка в углу, на первой странице крупным её почерком: «Важное».
Дальше шли рецепты, телефон мастера по стиральным машинам, размеры окон, чей-то день рождения. Я листала быстро, почти не глядя.
Потом пошёл разворот, исписанный до конца.
Наверху страницы стояло: «Если разведутся».
Я села на пол, прямо у серванта, и прочитала это вслух, медленно, как будто от этого что-то могло измениться:
– «Если разведутся».
Пункт первый: квартира Ритина, дарёная матерью до свадьбы, суд такое не делит.
Пункт второй: юрист Оксана Петровна, вторник, третий этаж. Сказала: если в квартиру вкладывались общими деньгами и сильно улучшили – можно требовать долю. Собирать чеки. Все, любые, за любые годы.
Пункт третий: чеки у Славы. Пусть сделает копии и отдаст. Копии держать у себя, ему не говорить лишнего.
Пункт четвёртый: свидетели – Тамара, Люся. Говорить, что деньги были общие, что Слава вкалывал, что без него ремонта бы не было.
Пункт пятый был подчёркнут дважды: «Слава за всю жизнь ничего не нажил. Пусть хоть половину».
Ниже, помельче, приписка: «Славу не прописывать. Узнать, мешает или помогает».
Я набрала мужа прямо с пола.
– Слав, ты матери чеки за ремонт отдавал?
– Рит, я за рулём.
– Отдавал или нет?
– Потом поговорим, – сказал он и сбросил.
Между последними листами лежал конверт. Старый почтовый, без марки, сложенный пополам. Сверху рукой мужа: «Ремонт 2021».
Внутри – копии. Плитка, ламинат, два окна, натяжной потолок, работа бригады, вывоз мусора. Всё разложено по датам. Всё подписано его почерком, ровным, чуть заваленным вправо. На последнем листе он сам подвёл итог и обвёл его рамкой: шестьсот двадцать тысяч.
Я сказала вслух, в пустую кухню:
– Шестьсот двадцать.
Этот почерк я знаю наизусть. Им подписаны банки с гвоздями в нашей кладовке, коробки с ёлочными игрушками и папка, где лежит паспорт на холодильник.
Я сидела на полу и слушала, как закипает вода. Потом чайник щёлкнул, и стало очень тихо.
Я перезвонила мужу ещё дважды. Оба раза сбросил.
Я сняла на телефон каждую страницу. Все подряд, даже рецепты, даже размеры окон. Потом сложила чеки обратно в конверт, а конверт убрала в сумку.
Ключ повернулся в замке в половине первого.
– Рит? Ты чего на полу?
– Квитанции искала, – сказала я и встала.
– Нашла?
– Нашла. И конверт нашла. С чеками за ремонт.
Она стояла в прихожей в пальто, с палкой, которую всегда брала на улицу. Палку она поставила к стене сама. Ровно, одним движением.
– Положи на место, – сказала она.
– Это чеки за ремонт в моей квартире.
– Это Славины чеки.
– Славины. А лежат у вас, в тетрадке под скатертью.
Она пошла на кухню. И шла быстро, обычным шагом, без всякого приставного.
Я это заметила и промолчала.
– Ты в чужие вещи лазить не смей, – сказала она уже от плиты.
– Вы меня сами послали за квитанциями, Зоя Егоровна.
Я надела куртку и вышла. Пока спускалась, слышала через дверь её голос: «Славик, она конверт забрала».
Машина мужа стояла у моего подъезда раньше, чем я доехала.
Слава сидел на кухне в куртке и не разулся.
– Отдай конверт, – сказал он.
– Здравствуй.
– Рит, отдай конверт.
Я положила сумку на стул, достала телефон и открыла фотографии.
– Сначала прочитай.
Он читал долго. Один раз перелистнул назад, потом ещё раз. Куртку так и не снял.
– Про тетрадь я не знал, – сказал он наконец.
– А про чеки?
– Про чеки знал. Мать попросила копии – я сделал копии. Я что, преступник? Это мои чеки. Я за этот ремонт платил.
– Половину.
– Половину. Из своей зарплаты. И плитку я сам клал, в отпуске, если ты забыла.
– Я помню.
– Ничего ты не помнишь. – Он положил телефон экраном вниз. – Рит, ты за двадцать три года ни разу не сказала «наша квартира». Ни разу.
– Говорила.
– Не говорила. «В моей квартире не курят». «У меня в прихожей грязь наносили». На мой полтинник, при твоей Гале, при Артёме: «Ну извините, у меня однушку в двушку не переделаешь». Все сидели и в тарелки смотрели.
Это было. Я и правда так сказала, и правда при всех.
– Ты жил здесь так же, как я, – сказала я.
– Я здесь жил и всё ждал, когда мне покажут, где моё место.
– И поэтому носил матери копии чеков. За моей спиной. Четыре года.
– Два, – сказал он. – Я их два года назад отдал.
Он думал, что это его оправдывает.
– И Артёму ты что скажешь? – спросил он.
– Правду.
– Правду. Ты ему двадцать лет говорила, что у нас всё нормально.
– У нас и было нормально. До тетрадки.
– Не было, Рит. Просто ты не смотрела в ту сторону.
У него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, вышел с ним в коридор, но дверь не закрыл.
– Мам. Мам, не сейчас. Мам, я разберусь.
Голос свекрови было слышно даже из кухни. Она говорила быстро, на одной ноте, и в этой ноте не было ни болезни, ни слабости.
Он вернулся и сел.
– Она просит конверт назад.
– Она просит, чтобы ты его у меня забрал.
– Рит, ну хватит уже.
– Слав, а сколько мы за тот ремонт отдали вдвоём?
– Я не считал.
– А в конверте посчитано. Твоей рукой, в рамочке.
Он потёр лицо ладонью.
– Я всегда всё подписываю, ты же знаешь. И за машину чеки хранил, и за котёл на материной даче.
– За котёл – понятно. А эти ты для кого хранил?
Он не ответил и потянулся к сумке, где лежал конверт. Я сдвинула сумку ногой под стол.
– Ты серьёзно? – сказал он.
– Серьёзно.
Я поставила чайник, потому что руки надо было куда-то деть. Потом выключила, не дождавшись.
– Завтра в девять поедем к твоей матери, – сказала я. – Сядем втроём, и ты ей повторишь всё, что мне сейчас наговорил.
– Никуда я не поеду.
– Поедешь. Или начинай разбирать шкаф.
Он ушёл в комнату и включил телевизор погромче.
Ночью я лежала и листала снимки. Рецепты. Телефон мастера. Размеры окон. Чей-то день рождения – двадцать второе марта.
– Свет выключи, – сказал он из-за стены. – Ты уже час не спишь.
Я не ответила.
На предпоследней странице был список, которого я днём не заметила.
«Пн – рынок. Ср – хор, клуб на Гагарина. Чт – дача, автобус в семь сорок. Сб – Рита».
Ниже, другими чернилами, короткая строчка: «При Рите про ноги не забывать».
Я перечитала её раз пять. Потом встала и вымыла на кухне пол, хотя он был чистый.
Слава спал в комнате на диване. Я поставила будильник на семь.
Мы приехали в девять. Дверь была не заперта.
В прихожей стояли две сумки с моими банками – огурцы, помидоры, компот из сливы. Я закатывала их в августе, на своей кухне, и привозила сюда по три-четыре банки за раз.
Люся сидела на кухне и пила чай.
– Явились, – сказала свекровь.
Я положила телефон на клеёнку экраном вверх и включила первую фотографию.
– «Если разведутся», – прочитала я вслух. – Пункт первый. Квартира Ритина, дарёная, суд такое не делит.
– Ты в моём серванте рылась! – Свекровь стукнула ладонью по столу.
– Вы меня сами туда послали. За квитанциями.
– Мало ли куда я тебя послала!
– Пункт третий, – сказала я. – Чеки у Славы. Пусть сделает копии и отдаст. Пункт четвёртый: свидетели – Тамара, Люся.
Люся поставила чашку и посмотрела в стол.
Слава стоял у окна и смотрел во двор.
– А что я такого написала? – Свекровь смотрела на него, не на меня. – Я мать. Я о сыне думаю. Он у тебя двадцать три года как квартирант живёт. Меня не станет – его куда? На вокзал?
– У вас есть квартира, Зоя Егоровна.
– Моя квартира Люсе.
Она сказала это и тут же осеклась. Потом собралась и пошла на меня, будто это я тут с тетрадкой.
– А кто ремонт затеял? – сказала она. – Ты. «Плитку хочу, потолки хочу». А деньги чьи были?
– Общие, – ответила я.
– Вот! Общие. Значит, и квартира общая, чего тут думать.
– Квартира моя, Зоя Егоровна. Мамина.
– Я тебе, между прочим, Артёмку нянчила, – она ткнула пальцем в клеёнку. – Пока ты на свою работу бегала.
– Вы его брали на выходные. И то не каждые.
– Всё равно нянчила.
Слава всё это время смотрел не на меня и не на неё. Он смотрел на сестру.
– Мам, – сказал он. – Ты сейчас про какую квартиру сказала?
Свекровь махнула рукой и стала переставлять чашки.
Люся встала, взяла одну сумку и понесла в прихожую.
– Ну а что такого-то, – сказала она уже от дверей. – У меня двое, у Славки один, и тот взрослый. Мама правильно всё решила. Мать за сына всегда, а квартира – это отдельное.
Она вышла и дверь за собой не закрыла.
В проёме появилась Тамара Ивановна из третьей квартиры, с пустой солонкой в руке. Она заходила без стука лет двадцать.
– Зой, соль есть?
Она увидела наши лица и осталась стоять в прихожей.
– Мать – она одна, Риточка, – сказала Тамара Ивановна. – Отца-то у Славы не было. Она его одна тянула, на двух работах.
– Я знаю, Тамара Ивановна.
– Ну вот. А ты с тетрадкой.
Я взяла телефон и пролистала до предпоследней страницы.
– Тамара Ивановна, вы в хор ходите? В клуб на Гагарина?
– Хожу. По средам.
– С кем?
Она не ответила.
– С Зоей Егоровной, – сказала я. – Каждую среду. Шесть лет. А по четвергам она ездит на дачу автобусом в семь сорок, с пересадкой. А по понедельникам на рынок, сама, с двумя сумками.
Тамара Ивановна тут же поставила солонку на тумбочку, но не ушла.
– Я вам возила капли через весь город, – сказала я свекрови. – Я вам мыла окна два раза в год. Я вас в феврале до машины под руки доводила, когда двор был как каток.
– Мне тяжело, – сказала она.
– Вам тяжело по субботам.
Она открыла рот и закрыла.
– Вот, – я повернула телефон к ней экраном. – Ваша рука. «При Рите про ноги не забывать».
Свекровь очень долго смотрела на экран и молчала. Потом сказала тихо:
– Ты при людях-то не позорь.
– При людях – это сейчас. А тетрадку вы писали одна, шесть лет, и никого не стеснялись.
Я достала из кармана вторые ключи и положила их на клеёнку, рядом с телефоном.
– Больше не приеду. Ни в субботу, ни во вторник. В аптеку сами – вы же и так ходите.
– Рит, – сказал Слава. – Ну ты чего. Ей семьдесят четыре.
– Поэтому ты и молчал шесть лет?
– Я не знал про тетрадь.
– Ты знал про ноги.
Он не ответил.
Я вышла на площадку и остановилась у окна между этажами. Внизу через двор шла Люся с моей сумкой, перехватывая её то одной рукой, то другой. Связка в кармане стала легче ровно на два ключа, и всю дорогу до машины я перекатывала её в пальцах. Во дворе пахло мокрым асфальтом и тополями. Я села за руль и минут пять никуда не ехала.
Две недели он жил у матери и звонил.
Сначала – что я перегнула и что так с пожилыми не поступают. Потом – что мать плачет и не встаёт. Потом – что он вернётся, если я извинюсь при Тамаре Ивановне.
Я не извинилась.
Артём приехал на выходные, послушал обоих и уехал ночевать к отцу. Мне сказал только: «Мам, я никого не выбираю».
Через неделю за вещами приехал Слава. Я отдала ему коробку с инструментом, зимнюю куртку и все его папки, какие нашла на антресоли. Папок было одиннадцать.
Ключи оставил на тумбочке, я даже не просила.
Тамара Ивановна позвонила один раз, в конце сентября.
– Рит, ты бы приехала, – сказала она. – Зоя переживает.
– Тамара Ивановна, а вы в среду в хор идёте?
Она положила трубку.
Галя всё это время звонила через день и один раз приехала с тортом.
– Ты подожди рубить, – сказала она. – Он же не сам эту тетрадку писал.
– Он копии делал.
– Ну копии. Мужики все под матерями ходят. – Она отрезала себе второй кусок. – Только денег ему никаких не давай. Ни рубля.
Потом она спросила, сколько я на них всего потратила за эти годы. Бензин, продукты, лекарства, краска на кухню.
Я не считала. Я и сейчас не считаю. Знаю только, что в её поликлинике помню наизусть, где регистратура и на каком этаже невролог, а на море не была ещё с тех пор, как мы затеяли ремонт.
Я сходила к юристу, в двухэтажку у рынка. Женщина лет тридцати пяти, кабинет с одним окном, чайник на подоконнике.
– Подарено до брака – значит, ваше, – сказала она. – Ремонт не делает квартиру совместной. Обои, ламинат, потолок – это не реконструкция, площадь не выросла, стоимость от этого вдвое не подскочила. Пусть подаёт. Он проиграет. Не платите ему ничего.
Я всё равно заплатила.
Перевела Славе триста десять тысяч – ровно половину той суммы, что он обвёл рамкой на последнем листе. Одним переводом, в тот же вечер, без сообщения.
Не потому что боялась суда. Просто я не хотела больше ни одного разговора с ним. Ни одного, никогда, ни о чём.
– Триста десять тысяч?! – Галя чуть телефон не выронила. – Рит, ты ему ещё и доплатила! За что?
– За тишину.
Артём приезжал ещё раз, в конце октября, и мы просидели на кухне до ночи. Он спросил только одно: правда ли, что бабушка ходит на рынок сама.
– Правда.
– А почему ты раньше не проверила?
Я не нашлась, что ответить. Мне ведь и в голову не приходило проверять.
Заявление мы подали в сентябре, развели нас в октябре. Делить по бумагам оказалось нечего.
Слава остался у матери. Спит в комнате, где раньше стояла швейная машинка. Тамара Ивановна ходит к ним по-прежнему, только теперь стучит.
В декабре Зоя Егоровна переписывает свою квартиру на Люсю – Артём сказал, у них уже назначено на пятое. Слава об этом ещё не знает.
Артём звонит мне по средам. К отцу ездит по субботам.
А вы – как поступали, когда про своих открывалось такое?
В прошлую субботу я никуда не поехала. Сварила кофе и долго сидела у окна – немытого, между прочим.
– Ты с кольцом пришёл или сразу с планом, как отжать моё жильё? – рассмеялась в лицо жениху Полина