Невестка фотографировала мой буфет.
Сначала целиком, потом открыла дверцы и сняла на телефон полки с посудой. Отошла к комоду и щёлкнула его тоже, с двух сторон.
– Жанна, ты чего это? – спросила я.
– Так, Таисия Григорьевна. На память.
Я пожала плечами и вернулась к коробке. Раньше она в моём доме снимала на память одного Севу. Но суббота шла как все субботы: сын во дворе колол дрова, внук носил из курятника яйца, по одному в каждой руке.
Я собирала им в багажник, что всегда: лечо, огурцы, ведро картошки. Жанна ушла в сени и вернулась с рулоном чёрных мешков. Таких больших я в доме не держу, значит, привезла с собой.
Она оторвала один, встряхнула и пошла вдоль полки, где у меня стоят пустые трёхлитровые.
– Банки я соберу, ладно? – сказала она. – Вам там они не понадобятся.
Первая банка стукнулась о вторую уже в мешке.
– Где это «там»? – спросила я.
Невестка не ответила. Подошла к окну и постучала ногтем по стеклу. Топор во дворе замолчал.
Вадим вошёл в кухню не разуваясь, чего за ним сроду не водилось. Вытер ладони о штаны и опустил на клеёнку связку ключей. На кольце висел брелок: пластмассовый домик с красной крышей.
– Мам, мы вам дом купили, – сказал он. – В городе. В следующую субботу перевозим.
Я посмотрела на ключи. Потом на мешок, в котором лежали мои банки.
– Кому купили? – спросила я.
– Вам с отцом. Газ, вода в доме, туалет тёплый. Всё, мам, отмучились.
– А я мучилась?
– Таисия Григорьевна, ну что вы сразу, – сказала Жанна и потянулась за пятой банкой.
Я забрала у неё мешок. Вынула банки, все четыре, и расставила на полке донышком вверх, как стояли.
– Здесь ещё живут, Жанна, – сказала я. – Мешки свои убери.
– Мам, она помочь хотела.
– Я вижу, чего она хотела.
В сенях звякнуло ведро. Муж пришёл с колонки и встал на пороге, не опуская ношу. Вода капала ему на сапог, а он не замечал.
– Какой дом? – спросил Лёня. – Вы про что?
– Пап, сядь, – сказал Вадим. – Сейчас всё расскажу.
Сели за стол вчетвером. Сева заглянул в кухню с яйцами, посмотрел на наши лица и ушёл обратно к курам.
– Мы не с бухты-барахты, – сказал сын. – Мы полгода искали. С марта, мам.
– Сорок домов объехали, – сказала Жанна. – Сорок, Таисия Григорьевна. Я таблицу вела.
Она достала из сумки листы в прозрачном файле и разложила поверх клеёнки. Мелкие клетки, цветные полоски. Жёлтым были закрашены дома, которые «под вопросом», зелёным один, который взяли.
– Четырнадцать параметров по каждому, – сказала невестка. – Чтобы решать головой, а не на эмоциях.
Я надела очки. Столбцы шли так: «цена», «газ», «санузел», «до школы», «до работы Ж.», «до нашей квартиры», «парковка на две машины». Столбца «огород» я не нашла. Столбца «погреб» тоже. Про кур и спрашивать не стала.
– «До работы Ж.» это кому до работы? – спросила я.
– Мне, – сказала Жанна. – Я же буду к вам заезжать.
– Мам, ты не туда смотришь, – сказал Вадим и накрыл листы ладонью. – Ты на главное смотри. Сто сорок километров. Случись что с тобой или с отцом, скорая сюда сколько едет? Час?
– В прошлом году за тридцать пять минут приехала, – сказал Лёня.
– Вот. Тридцать пять, – сказал сын. – А там больница в трёх остановках.
– Что же вы нас в марте не позвали смотреть? – спросила я. – Раз сорок домов.
– Чтобы ты сорок раз сказала «нет»? – Сын развёл руками. – Спросишь, вы откажетесь. Мы вас знаем. Вы бы до ста лет отказывались.
– Так, может, это и есть ответ?
– Это не ответ, мам. Это привычка.
– А этот дом куда? – спросил муж. Он так и сидел в мокрых сапогах.
– Этот потом, пап. Решим. Не в нём дело.
Дом был записан на меня. Что они собрались решать без хозяйки, я спросить не успела.
Жанна собрала листы в файл и защёлкнула сумку.
– Газель заказана на девять утра, – сказала она. – Мебель вашу мы посмотрели, туда почти ничего не войдёт. Да и незачем, там всё новое будет. Вы за неделю переберите, что на память, а остальное в мешки. Рулон я оставлю.
Рулон она пристроила на мой буфет. На тот самый, который час назад снимала с открытыми дверцами.
За обедом про город молчали. Говорили, что щи остыли и что Севе надо вымыть руки.
Вечером я вышла на крыльцо. Лёня сидел на нижней ступеньке и тёр колени обеими ладонями, сверху вниз. Два ведра стояли рядом: он носил воду в баню и не донёс.
– Болят? – спросила я.
– К дождю.
– Дождя не обещали.
Он промолчал. У ворот Вадим с вечера грузил машину, чтобы утром не возиться: мою коробку с лечо, картошку, яйца в газете. Жанна стояла рядом и показывала пальцем, что куда ставить.
– Тая, – сказал муж. – Они ж не чужие.
– Не чужие.
– Полгода ездили, смотрели. Деньги какие отдали. Хоть глянем, а?
– Ты что же, ехать собрался?
– Я глянуть собрался. – Он поднялся, держась за перила. – Тёплый туалет, Тая. Я в январе до нашего с фонарём хожу и потом полчаса отогреваюсь.
Я посмотрела на вёдра. На то, как он берёт сначала одно, а потом, постояв, второе.
– Глянуть глянем, – сказала я. – Завтра съездим, раз им не терпится. Но мешки я не трону.
– Никто не заставляет.
– Заставляют, Лёня. Только вежливо.
Из-за бани выбежал Сева с пустой миской.
– Баб, а кур мы с собой возьмём? – спросил он. – Я Рябую хочу взять. Она меня знает.
– Это ты у мамы спроси, – сказала я.
Я вернулась в дом, сняла рулон с буфета и донесла до машины. Сунула в багажник, между картошкой и коробкой. Жанна открыла рот и закрыла. Сын сделал вид, что поправляет коробку.
Утром мы поехали в город впятером.
Ехали два часа с лишним. Сева спал у меня на плече, муж смотрел в окно и молчал.
Дом стоял на тихой улице за железной дорогой. Бежевый сайдинг, забор из зелёного профлиста, двор выложен серой плиткой от калитки до самого крыльца. Ни травинки, ни лавки.
– Ну? – сказал Вадим и заглушил мотор. – Как вам?
– Чисто, – сказала я.
– Сороковой по счёту. Жанна как вошла, сразу говорит: берём.
Он достал ключи, расцепил кольцо и разделил их на две связки.
– Это тебе, мам. А с домиком отцу, чтобы не потерял.
Лёня подержал свою на ладони, будто взвешивал. Потом убрал в нагрудный карман и застегнул пуговицу.
– И земля есть, как вы любите! – сказала Жанна и повела рукой вдоль забора.
Землёй была полоска газона шириной с мой половик. Муж прошёл её шагами, туда и обратно.
– Одиннадцать кустов, – сказал он. – Если в один ряд.
– Каких кустов, Леонид Архипович?
– Картошки.
– Зачем вам тут картошка? – сказала невестка. – «Магнит» за углом. Тут туи можно посадить. Или розы.
– А кур куда? – спросил Лёня.
Жанна засмеялась, но засмеялась одна.
– Какие куры, тут люди живут, – сказала она. – Нам соседи сразу объяснили: никакой живности. У них чат улицы.
– Чат, – повторил муж.
– Кур раздадите, пап, – сказал Вадим. – Или в суп. Девять штук, не корова же.
Я хотела спросить, кому раздавать. Клаве через дорогу, у которой своих пятнадцать? Но невестка уже отпирала дверь.
Внутри пахло краской и новым линолеумом. У порога стояли две пары тапочек, серые, одинаковые. Жанна шла впереди и распахивала двери одну за другой.
– Тут кухня, – сказала она. – Плита газовая, духовка электрическая. Тут ваша спальня. Кровать привезут во вторник, я уже оплатила. Тут зал. Телевизор повесим на стену, диван встанет сюда.
– А буфет? – спросила я.
– Буфет не войдёт, Таисия Григорьевна. Я мерила. Мы его на «Авито» выставим, такие сейчас берут под старину. Фотографии я вчера сделала.
Вот тебе и «на память».
– А стол? – сказала я. – За нашим столом десять человек садится.
– Кому тут садиться? Вы вдвоём. Стол я заказала складной, на четверых.
– А погреб? – спросила я.
– Погреба нет. Зачем вам погреб? Холодильник двухкамерный, с морозилкой.
– У меня сто двадцать банок, Жанна. Куда я их поставлю?
– Ну кто сейчас столько закатывает, – сказала невестка. – Мы же сами половину и увозим.
– А печь где? – спросил Лёня.
– Какая печь, пап, – сказал Вадим. – Котёл. Кнопку нажал, и тепло.
– А хлеб?
– Хлеб в магазине, – сказала Жанна.
За всё утро никто из них не спросил, чего хочу я. Мне показывали, где я буду спать, где сидеть и куда смотреть. Так новенькой показывают койку в палате.
Муж отстал. Я нашла его в ванной. Он открыл кран с красной меткой и держал руку под струёй.
– Горячая, Тая, – сказал он. – Сама идёт.
– Вижу.
– Сама идёт, – повторил Лёня и руку не убрал.
Я стояла в дверях и смотрела на его кисть под водой, красную, с узлами на пальцах. Сорок шесть лет он носил мне воду с колонки. Хочет ли он её носить, я не спросила ни разу.
– Баб! Баб, иди сюда! – крикнул из коридора Сева. – Я тебе свою покажу!
Он тянул меня за рукав к дальней двери. За ней была комната в одно окно. Кровать поднята на второй ярус, под ней письменный стол, на столе глобус и лампа. Всё собрано, даже покрывало постелено.
– Это чья же? – спросила я.
– Моя! Я тут буду с понедельника по пятницу. Школа вон, через дорогу, из окна видно. Мама сказала, ты меня будешь встречать и кормить, а в субботу они меня заберут.
– С понедельника по пятницу, – сказала я.
– Ага. А мама с папой в субботу будут спать до обеда. Папа говорит, он шесть лет не высыпался.
– Сева! – Жанна стояла на пороге. – Иди к отцу, он тебя звал.
– Он не звал.
– Иди, я сказала.
Внук ушёл. Невестка поправила покрывало, которое не надо было поправлять.
– Дети всё путают, – сказала она. – Мы думали, вам самим в радость. Внук под боком.
– В радость, – сказала я. – Каждое лето в радость. Только летом он ко мне в гости ехал, а не я к нему нанималась.
– Никто вас не нанимает.
– Стол у него уже стоит, Жанна. Стол раньше меня приехал.
Я вышла в коридор. Дверь в котельную была открыта: Вадим показывал отцу котёл и крутил какой-то вентиль.
– Спасибо вам, дети, – сказала я. – Дом хороший. Мы в него не поедем.
Вадим обернулся, не отпуская вентиль.
– Мам, ты его час видела.
– Мне хватило.
– Пап, ну хоть ты скажи! – сказал сын.
Лёня посмотрел на меня, потом на свои ладони и ничего не сказал.
– Вадим, – позвала Жанна у меня за спиной. – Скажи им. Скажи, сколько это стоило.
Сели на кухне. Стульев было два, для меня и для мужа, молодые остались стоять.
– Три миллиона четыреста, – сказал Вадим. Смотрел он не на меня, а на плиту. – Свои, которые мы на трёшку копили. Сколько лет копили, мам. И кредит сверху, на пять лет.
– Три четыреста? – спросил Лёня. – За этот вот сайдинг?
– Пап, это город. Тут сотка стоит, как в деревне целая усадьба.
– Дорого, – сказал муж и покачал головой. – Дорого, Вадик. За такие деньги у нас пол-улицы купишь.
– Мы трёшку отложили, – сказала Жанна. – Севе скоро десять, а он в проходной комнате спит. Мы это ради вас отложили. А вы час посмотрели и «не поедем».
– Мы не просили, – сказала я.
– А надо, чтобы попросили? – Сын наконец повернулся ко мне. – Чтобы ты позвонила в феврале и сказала: Вадик, отец упал у колонки, лежит, а скорая не едет? Я этого звонка каждую зиму жду, мам. Я с телефоном под подушкой сплю.
– Я тебе ночью хоть раз звонила?
– Не звонила. А я всё равно жду.
Лёня задвигался на стуле.
– Тая, – сказал он. – Может, оно и правда. Зима длинная.
– Погоди, отец. Вадик, а дом на кого записан?
Сын ответил не сразу. Невестка успела раньше.
– На Вадима, – сказала она. – А на кого ещё? Кредит на нём, сделка на нём.
– Значит, не нам купили, – сказала я. – Себе купили. А нас туда поселить.
– Мам, какая разница, чья фамилия в бумажке!
– Большая, сынок. В своём доме я хозяйка. А здесь я кто буду? Приживалка при внуке?
– Господи, – сказала Жанна. – Мы им дом, а они считают, на кого записано.
– Не поедем, – повторила я. – Продавайте, пока новый. Деньги вернёте.
Жанна развернулась к мужу. Лицо у неё пошло красными пятнами.
– Я тебе говорила! – крикнула она. – Я говорила: сначала спроси, потом покупай!
– Ты говорила? – Вадим даже засмеялся. – Ты сказала: не спрашивай, откажутся, ставь перед фактом. Твои слова!
– Потому что я шесть лет на это смотрю! Каждую субботу, Вадим! Сто сорок километров туда, сто сорок обратно. У людей выходные, а у меня твоя деревня. Грядки, баня, банки эти. Я в сентябре на море хочу, а не на картошку!
– А я, по-твоему, для себя мотаюсь?
– Для себя! – Она ткнула пальцем ему в грудь. – Ты сам сказал: перевезём, и я наконец спать начну. Сам сказал: не могу больше на два дома, то крыша, то забор, то дрова. Ты не про них думал. Ты про свою спину думал!
– Про мою спину, значит, – сказал Вадим. – А таблицу кто рисовал? «До школы», «до работы Ж.»? Кто Севку в этом году на продлёнку не записал, потому что бабушка встретит?
– Я не записала! Да! Потому что я тоже человек!
В дверях кухни стоял Сева. Никто не заметил, когда он пришёл.
– Мам, – спросил он, – так я буду у бабы жить или не буду?
Ему не ответили. Про нас с мужем они будто забыли, хотя мы сидели тут же, на двух новых стульях.
– Вадик, – сказала я. – Это правда?
Сын смотрел в пол.
– Правда, – сказал он. – Устал я, мам. Ни одного выходного за столько лет. Я думал, и вам хорошо будет, и нам легче. Что тут плохого?
– Плохого ничего. Только ты это заботой назвал.
– А это и есть забота!
– Нет, сынок. – Я поднялась. Стул скрипнул подо мной, как чужой. – Вы не нас перевозите. Вы себя от нас освобождаете. Так бы и сказали, мы бы поняли.
– Таисия Григорьевна, вы всё перевернули, – сказала Жанна. Она уже плакала и вытирала щёки ладонью.
– Вези нас на автостанцию, Вадик, – сказала я. – Автобус в час сорок.
– Какой автобус? Я сам отвезу.
– Тебе завтра на работу. Выспись.
До автостанции доехали молча. Сын сам сходил в кассу и принёс два билета.
– Мам, ну куда вы автобусом, – сказал он. – Два часа трястись.
– Доедем.
Я полезла в сумку за связкой. Он перехватил мою руку.
– Ключи не отдавай. Подумайте неделю. Газель у меня на субботу так и стоит.
– Отмени газель, Вадик.
– Неделю, мам. Я прошу. – Он повернулся к отцу. – Пап, ты хоть поговори с ней.
Лёня кивнул. Не мне кивнул, ему.
Вадим стоял у автобуса, пока не закрылись двери. Я ему не помахала.
В салоне пахло соляркой и чьими-то яблоками. Места нам достались над колесом. Муж сел к окну и долго пристраивал ноги.
– Тая, – сказал он, когда город кончился. – А если так. Зиму там, а с апреля сюда. Как дачники. Живут же люди на два дома.
– Живут.
– Ну вот. Дом тёплый стоит, деньги отданы. Перезимуем, а в апреле я тебя сам назад привезу, вот на этом автобусе.
Я смотрела на спинку переднего сиденья. Он говорил дело, и я это знала. Зимой там, летом тут, и колени целы, и Вадик спит спокойно. Любая на моём месте согласилась бы.
– Нет, – сказала я.
– Почему?
– Не могу я у них из рук есть, Лёня. Сегодня они мне кровать купили, а завтра скажут, во сколько вставать.
– Гордая ты.
– Гордая.
– А мне с твоей гордостью воду носить.
Ответить было нечего. Он отвернулся к стеклу, и ладонь его легла на нагрудный карман, поверх пуговицы. Моя связка тоже ехала обратно, в сумке, под кошельком.
В среду после обеда у нашей калитки остановилась белая машина. Городская, мытая, с багажником на крыше.
Я вешала бельё. Из машины вышла женщина в светлых брюках, за ней мужчина с рулеткой на поясе. Женщина сама откинула щеколду и вошла во двор.
– Здравствуйте! Мы по объявлению, – сказала она. – Вадим сказал, после обеда можно подъехать.
– По какому объявлению? – спросила я.
– Дом с участком, пятнадцать соток. Вот, смотрите.
Она повернула ко мне телефон. На экране был мой дом. Снятый с улицы, летом, когда под окнами цвели флоксы. Дальше шли огород, баня и Клавин колодец, который вообще не наш. Сверху стояло: «Хозяева переезжают в город, торг».
– А вы, наверное, мама Вадима? – сказала женщина. – Вы не беспокойтесь, мы быстро. Гена, иди сюда!
Мужчина уже мерил рулеткой забор. Он подошёл, оглядел двор и постучал кулаком по стене сарая.
– Сарай под снос, – сказал он. – Тут машина встанет.
– А яблони я бы оставила, – сказала женщина. – Яблони хорошие. А это что, курятник? Курятник тоже убрать, запах же.
– Вода в доме? – спросил меня мужчина.
– Колонка. Через три двора.
– Ой, Гена, колонка! Как у бабушки. – Женщина засмеялась. – Ничего, скважину пробьём. А печка рабочая?
– Рабочая, – сказала я.
– Жалко, – сказал Гена. – Ломать дольше.
Женщина пошла к крыльцу. Светлые брюки она придерживала двумя пальцами, чтобы не задеть мои георгины.
– Дом не продаётся, – сказала я.
Она остановилась на второй ступеньке.
– Как не продаётся? Ваш сын сказал, хозяева до холодов съезжают.
– Хозяева тут я и муж. Документы на дом лежат в комоде, на моё имя. Я никуда не съезжаю.
– Но мы два часа ехали! – Она оглянулась на мужа.
– Это вы с Вадима спросите.
– Странная у вас семья, – сказала женщина. – Один продаёт, другая не продаёт. Вы бы между собой сначала договорились.
– Вот тут вы правы, – сказала я и открыла им калитку.
Они ушли к машине. Женщина на ходу набирала номер, и я знала чей.
Лёня вышел из-за бани, когда белая машина уже разворачивалась. В руке у него была лейка. Он не спросил, кто приезжал.
– Ты знал, – сказала я.
– Вадик утром звонил. Сказал, люди подъедут, просто глянут. Ни к чему не обязывает.
– И мне не сказал.
– Ты бы их с дороги завернула.
– Я их и со двора завернула.
– Вадик нам не чужой, Тая. – Муж поставил лейку на землю. – Он как лучше хочет. Он за нас боится.
– Он за себя боится. Ты же сам в воскресенье слышал.
– Слышал. А всё равно сын.
Телефон лежал на перилах. Я набрала Вадима сама, не дожидаясь, пока ему нажалуются.
– Сними объявление, – сказала я.
– Мам, оно с августа висит. Какая теперь разница.
– С августа. А в субботу ты отцу сказал, что с этим домом потом решим.
– Я не хотел всё сразу.
– А снимал кто? Там флоксы мои.
– Жанна снимала. В июле, когда вы малину собирали.
Значит, в июле. Я тогда ещё дала ей с собой два ведёрка ягод.
В трубке хлопала дверь и кто-то смеялся: сын был на работе.
– Не сниму, – сказал он. – Послушай меня. До первого снега вы сами запроситесь, я вас знаю. А покупатель осенью уйдёт, и весной эту избу никто даром не возьмёт.
– Без моей подписи ты её не продашь. А подписи не будет.
– Не будет, значит. – Вадим выдохнул в трубку. – Хорошо. А дрова тебе кто привезёт? В прошлом году я возил, в позапрошлом тоже я. Колоть кто будет? Отец, с его коленями? Сени кто перекроет? Вы без меня зиму не протянете, мам. Ты просто ещё не посчитала.
– Посчитаю.
– В субботу приеду. Один. Поговорим последний раз.
Он отключился первым. Раньше всегда ждал, пока я нажму.
Считала я недолго. Тем же вечером взяла у Клавы номер человека, который возит дрова, и достала из комода конверт.
В пятницу к обеду самосвал вывалил у ворот гору берёзы. Колотой, сухой, прошлогодней. Шофёр пересчитал деньги, сел в кабину и уехал, а мы с мужем остались стоять перед этой горой.
– Сколько? – спросил Лёня.
– Восемнадцать.
– Чего восемнадцать?
– Тысяч, – сказала я.
– Восемнадцать тысяч за машину дров? – Он даже отступил на шаг. – Тая, ты в уме? Вадик бы даром привёз. Он каждый год даром привозил!
– Вадик больше не привезёт.
– Это он сгоряча. А ты сразу деньги. Откуда взяла?
– Из конверта. Который на чёрный день.
– Так то на чёрный день!
– А сегодня какой?
Муж махнул рукой и пошёл за рукавицами.
Складывали до темноты. Я носила по охапке, он по три полена. После каждой ходки Лёня садился на чурбак и сидел, глядя себе на руки.
Я видела, как он сидит. Видела, что поленница растёт с моего края, а не с его. Можно было бросить охапку, сесть рядом и сказать: поедем, Лёня, зимуй в тепле. Я пошла за следующей.
– Он же завтра приедет, – сказал муж, когда на крыльце уже горел свет. – Увидит.
– Пусть видит.
– Ты это ему назло?
– Себе, Лёня. Чтобы завтра не дрогнуть.
В субботу я поднялась в пять, по привычке. Руки сами достали из-под лавки коробку и пошли по полкам: лечо, огурцы, банка малинового для Севы. Яйца я завернула в газету, каждое отдельно.
Лёня вышел в сени уже одетый. Посмотрел на коробку и сел на лавку рядом с ней.
– Собрала всё-таки, – сказал он.
– Привычка.
– Отдашь?
– Посмотрю, с чем приедет.
Муж кивнул. В пальцах он вертел городскую связку, и ключи тихо звякали о кольцо.
– Тая, я тебе скажу, чтобы ты знала, – сказал он. – Если он сегодня позовёт, я бы поехал. На зиму. Один не поеду, а с тобой поехал бы.
– Знаю, Лёня.
– Знаешь, а отвечать будешь за двоих.
– А ты сам ему ответь. Выйди и скажи: сынок, я еду, а мать как хочет.
Он долго молчал. Связка перестала звякать.
– Не скажу, – ответил муж. – Сорок шесть лет поперёк тебя не говорил и сегодня не скажу.
– Вот и я не знаю, Лёня, кто из нас за кого решает.
Коробку я задвинула обратно под лавку, чтобы не стояла на виду. Он убрал ключи в карман и пошёл за водой.
Вадим приехал к девяти. Один, как обещал: ни Жанны, ни Севы, и газели за ним не было.
Он вышел из машины и сразу увидел поленницу. Она стояла вдоль забора в два ряда, белая, ровная, ему по грудь.
– Это откуда? – спросил он.
– Купила.
– Сама?
– Сама, – сказала я. – Колотые, на всю зиму. Вчера с отцом сложили.
Сын обошёл поленницу, как обходят чужую машину на своём месте. Вытащил полено, понюхал, сунул обратно.
– Сколько отдала?
– Сколько просили.
– Понятно, – сказал Вадим. – Подготовилась. А я, дурак, думал, вы без меня зиму не протянете.
– Протянем, – сказала я.
– На привозных? И надолго вас так хватит?
– На сколько конверта хватит.
Лёня вышел на крыльцо и остался там, у перил.
– Вадик, ты бы в дом зашёл, – сказал он. – Чайник горячий.
– Не до чаю, пап.
Сын опять повернулся ко мне. Руки он держал в карманах куртки, как в детстве, когда шёл признаваться.
– Мам, газель я отменил. Неустойку заплатил, ладно. Я всю неделю думал. Скажу один раз и больше не буду. Или вы до холодов переезжаете, или я сюда больше не езжу.
– Вот как, – сказала я.
– Вот так. Я на два дома не потяну. Там кредит, тут крыша. Жанна со мной третий день не разговаривает. Я не железный, мам.
– Никто и не говорит, что железный.
– Тогда выбирай, – сказал он.
– Я выбрала, Вадик. Ещё в воскресенье.
Он пнул колесо. Не сильно, носком.
– Я тебе крышу крыл! – сказал он. – Забор ставил, проводку менял. Каждую субботу, в дождь и в снег. Это что, не считается?
– Считается. Я тебе за каждую субботу спасибо говорила. А ты, выходит, срок отбывал.
– Не передёргивай. – Он отвернулся к забору.
– Это не я придумала. Это жена твоя сказала, при мне.
– Да за что ты держишься? – крикнул он. – За что, мам? За сарай на подпорке? За картошку? Твоя картошка в «Магните» копейки стоит! Я на бензин больше трачу, чем весь твой багажник тянет. Банки эти, яйца. Мы их до лета не съедаем, Жанна половину соседям раздаёт!
Я стояла и слушала. Все эти годы по пятницам я ложилась за полночь, чтобы к их приезду всё было собрано.
Вадим открыл багажник. Привычно, не глядя, как открывал его каждую субботу.
– Лечо положи, – сказал он. – Жанна написала.
Я подошла к машине. Багажник был пустой и чистый, только в углу лежал рулон чёрных мешков. Так и ездил с прошлой субботы.
Крышку я опустила сама. Замок щёлкнул, и Вадим убрал руку.
– Мам?
– Лечо не будет, – сказала я. – Раз половину раздаёте.
Я достала из кармана фартука связку и вложила ему в ладонь. Пальцы он не сжал, пришлось сжать за него.
– Свои возвращаю. Мы не поедем. Ни я, ни отец.
Сын посмотрел поверх моей головы на крыльцо.
– Пап?
Лёня молчал долго. Потом ответил:
– Мать сказала.
– А твои ключи, пап?
– В доме где-то. – Муж похлопал себя по карманам. – Потом найду.
Вадим кивнул, будто так и думал.
– И не езди больше, Вадик, – сказала я. – Ни с крышей, ни за картошкой. Сто сорок километров. Я тебя по ним столько лет гоняла и сама не знала. Больше не гоню.
– Ты меня выгоняешь?
– Отпускаю.
– Хорошо. – У него дёрнулась щека. – Хорошо, мам. Тогда и Севку не жди. На каникулы не привезу.
– Сын твой. Тебе решать.
Он сел за руль и завёл не с первого раза. Развернулся у Клавиных ворот и уехал, не посигналив.
Я закрыла калитку и задвинула засов. Он шёл туго: днём мы её сроду не запирали. Машина ушла за поворот, пыль легла обратно на дорогу. Я постояла, держась за холодное железо. В огороде оставалось восемь рядов картошки, и впервые за много лет никто не ждал, пока я соберу ему с собой.
Лёня так и стоял на крыльце.
– Лопату неси, – сказала я.
В октябре лёг первый иней. Картошку мы убрали вдвоём, за девять дней вместо двух. Погреб полон, и половину банок я не знаю куда девать.
Вадим звонит по воскресеньям. Не мне, отцу. Лёня уходит с телефоном за баню и говорит там вполголоса. Дом в городе они не продали: сын сказал, подержит до весны. Севу на осенние каникулы не привезли.
Жанна прислала в семейную группу снимок: балкон, две чашки кофе. Подпись: «Суббота. Наконец-то выходной».
Может, я и зря ответила за двоих.
Вчера я зашивала Лёнину телогрейку: левый карман прохудился. В кармане лежала связка, и красная крыша домика торчала в дыру. Я вынула ключи, зашила и опустила их обратно.
Телогрейку повесила на гвоздь у печки и пошла за дровами.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
Провела мужа